Патрульные недослушали и принялись рыться в вещах, заглядывать под столы и стулья, выворачивать мешки и сумки.
Никак не получалось унять дрожь. Жерард приобнял меня за плечи и зашептал:
— Не переживай. В последнее время такое случается. Все немного не в себе из-за войны на юге.
Только остальные выглядели не менее ошарашенными, чем я.
— Что здесь происходит?! — показался из-за двери одной из внутренних комнат Рамиро.
Кожа на его лбу собралась в толстые складки, глаза тревожно бегали от патруля к Жерарду и обратно.
— Вот оно, — позвал патрульный.
Все обернулись. Он достал из сумки полотняный мешочек, развязал тесёмки, посмотрел и попробовал на вкус белый порошок.
— Чистый опий. Чья это сумка? — потребовал глава патруля.
Работники испуганно переглядывались.
— Его! — старик, притаившийся в дальнем углу гостиной, указал на Рамиро.
— Это не моё! — возмутился он.
— Пройдёмте с нами, — попросил глава патруля.
— Меня подставили! Это он! Он курит опий, его идеи…
Рамиро бросился на нас, но патрульные удержали его за руки.
На лице Жерарда не было и тени тревоги или гнева. Он лишь печально качал головой, сочувствуя другу. Такой аккуратный, собранный, ухоженный. Разве он способен на преступление?
— Спросите у Джанджи Бонга, хозяина «Кашатри Деи»! Спросите… — Рамиро поволокли в прихожую, а оттуда на улицу.
— Уповаю, что всё обойдётся, — обратился Жерард к главе патруля, оставшемуся, чтобы собрать подписи свидетелей. — Рамиро, конечно, был странный в последние дни: возомнил себя начальником, писал отчёты том, чего не было. Эти смехотворные обвинения. Я же тут несколько недель не появлялся, за женой смотрел. Она вчера родила. Первенца. Девочку. Такое чудо!
— Поздравляю от всей души! — суровое лицо патрульного чуть просветлело.
— Доктор Пареда чист перед Кодексом, как младенец, — старик поднялся со стула. Все замолкли. Высушенный голос скрипел, как ржавые петли: — Благороднее и честнее человека не сыщете. Не его опий.
— Спасибо, Бержедон, — Жерард положил ладонь на его плечо. — Истинные друзья познаются в беде, но не стоило. Право, ты слишком стар и хрупок для пустых волнений. Лучше присядь, нет, не на стул, там неудобно — на диван. Наши гости уже уходят.
Пара на диване зашевелилась. Женщина встала первая и потянула упирающегося мужчину за рукав. Когда они поравнялись с Жерардом, мужчина вырвался и выплюнул ему в лицо:
— Вы должны мне денег!
Жерард вскинул брови:
— Я вам ничего не обещал.
Женщина снова потянула его за рукав:
— Власть сменилась, не видишь?
Они ушли, и я надеялась, что навсегда.
— Есть шанс, что все уладится? — спросил Жерард у закончившего работу патрульного.
— Я бы советовал найти нового помощника. От опиума у них ум за разум заходит. Но на вашей репутации это никак не отразится. Здоровьечка жене и новорождённой, — ответил тот и откланялся.
Жерард подошёл к приютившемуся в углу дивана Бержедону и взял его за руки:
— Спасибо. Не стоило марать себя об это.
— Это вам не стоило. Я всё сделал, а ваши руки остались чистыми. Теперь спокойно принимайтесь за работу. Жаль только, что я больше не смогу вам помогать, — старик устало опустил подбородок на грудь.
— О чём речь, старина, ты всегда будешь рядом, — Жерард обнял его и вернулся ко мне.
Остальные книжники смотрели на нас с заискивающими улыбками, готовые отозваться на любую просьбу и услужить всем, чем можно. Жаждут искупить вину. Что ж, они лишь люди.
В дверь постучали.
— Густаво! — окликнул Жерард, и паренёк бросился открывать.
Все снова встрепенулись. В гостиную вошёл молодой купец в короткой куртке и красном берете. Под мышкой он нёс большую картину в тонком чёрном подрамнике.
— Пришлось побегать, но я нашёл! — счастливо сообщил он.
Жерард поманил его за собой. Я направилась следом. Мы очутились в небольшом кабинете. Мебель в нём была расставлена настолько неудобно, что втроём было тесно. Мы сталкивались либо натыкались на шкафы, стол или стулья. Я присела, и стало легче. Жерард снял со стены пёструю картину с полуголыми пастушками, при виде которой мой отец сгорел бы со стыда. Купец повесил новую, причудливую. Пустыня. Жёлтый песок перетекает в красный, вздымается волнами, огибает сиротливо-голые скалы, чёрными щупальцами тянутся к пронзительно синему небу окаменелые деревья, тени играют ломаными гранями.
— Вызывает кошмары? — спросил Жерард.
— Что вы! Очень таинственно и чарующе. Ледяная пустыня Хельхейма плоская и холодная, совсем не такая. А настоящей я ни разу не видела, — с охотой ответила я.
— Я свожу как-нибудь, здесь неподалёку есть небольшая полупустыня. А на картине реликтовая Балез Рухез, на границе между Сальвани и Муспельсхеймом. Я рос рядом, но из-за войны пришлось уехать. До сих пор скучаю, — вспоминал он.
Купец нетерпеливо закашлялся, указывая на картину с пастушками:
— А что с этой делать?
— Выбрось или перепродай — что хочешь! — Жерард отсчитал ему несколько золотых и выпроводил к поджидавшему за дверью Густаво.
— Что ж, — Жерард потёр ладони. — Написала рассказ о своей жизни? Знаю, что это утомительно, но…
