— Заклинаю тебя, брат мой Ветер, грозный сын иступленного неба, покровитель воинов и защитник слабых, — говорила я нараспев, вглядываясь в лицо крылатого мальчика с руной «исаз» на лбу. Был ли он хоть каплю похож на Безликого? Статуя его отца здесь сильно отличалось от той, что стояла в Пещере духов. Та была теплее, человечнее, словно сияла изнутри любовью скульптора. Насколько мы далеки от них? Не знаем, не понимаем, и ещё надеемся, что наши казённые слова будут услышаны, и что нам ответят так, как хотим мы. — Помоги нам, укрой своими крыльями, разбей наших врагов пламенеющим мечом и низвергни в бездну Червоточин. Не отдавай мраку вотчину твоего отца, не позволяй обратить во прах всё, что он создал. Услышь глас страждущего, пробудись ото сна, мы нуждаемся в твоём предводительстве как никогда раньше. Охрани наш мир! — Красивые возвышенные слова казались неискренними. Дома в святилище я говорила неумело, но от всего сердца, и Безликий отвечал. В минуты тоски и отчаяния я выкрикивала про себя: — Скажи хоть слово! Подай знак! Я блуждаю во тьме без тебя.
Крылатый каменный мальчик оставался неподвижен и нем.
Позже я выспросила у Сезара молитву к матушке Умай.
— Чем, скажи на милость, занималась твоя высокородная мать, что не научила тебя даже самым простым вещам, которые должна знать любая женщина? — возмутился он.
— Она умерла, — ответила я сиплым голосом и отвернулась. — Доктор Пареда сказал, что возможно её тело не выдержало, рождая на свет сразу двух одарённых.
— О! — неловко замялся Сезар и больше нотаций не читал.
Я подошла к статуе женщины в одежде из перьев. В руках она держала глубокую миску с рисом.
— О, милосердная властительница Небесного сердца, светлоликая мать Ветров, позволь разделить твою скорбь по павшим в битвах мужчинам. Знаю, ты до сих пор ждёшь и веришь, что когда-нибудь они вернутся, усталые, но живые. Я спою твою песнь и зажгу свечу на окне, чтобы заплутавшие отыскали путь домой. Ты же, молю, пригляди и охрани Вейаса, моего брата, Артаса, моего отца, — называя каждое имя, я втыкала подожжённую от неугасимого пламени свечку, оплетённую рунным узором, в рис. — И Микаша, моего… — Кто же он мне теперь? Защитник, лучший друг, любовник или… Или…
Я поставила свечку и закончила:
— Самого благородного из мужей Мидгарда. Верни их мне в свой час.
По дороге в лабораторию я расспрашивала Сезара:
— Что мы будем делать?
Стояла ясная погода, хоть и было по-зимнему прохладно.
— Обучаться. Бакалаврская программа Университета, кафедры и некоторые наработки мастера Жерарда, — отвечал Сезар отстранённо и сухо. Джурия и Торми уже привыкли, но всё равно прислушивались.
— Как это поможет связаться с богами и создать оракул? — не отставала я.
Сезар передёрнул плечами:
— Это лучше у доктора Пареды спросить, мы не до конца понимаем его гений. Мне кажется, — он замялся. — Он и сам не знает. Все эти ментальные техники и мистические практики востока и запада… Надеется, что хоть что-то сработает, вызовет озарение или как это называют мистики с Островов Алого Восхода — «сатори». Он будет наблюдать за вами, фиксировать малейшие изменения, выводить закономерности ваших приступов «обожения», и на основании опытов придумает, как управлять этими процессами.
— Звучит жутко, — ответила я.
— Что ж ты хотела, милочка, это наука, более того, которая имеет дело с неизведанным. Разве же она может быть не жуткой?
От холодного ветра я поёжилась и, плотнее закутавшись в шаль, обняла себя руками. Торми убежала к цветочнице на углу улицы. Джурия встала между нами и присоединилась к беседе:
— Что вы говорите, мастер Сезар, наука — это прекрасно, как поэзия или музыка. Когда вгрызаешься в суть вещей, постигаешь магию цифр и геометрических фигур, чувствуешь подъём, будто становишься частью чего-то важного. Мир оказывается гораздо шире и глубже.
— Так разве же тебе не страшно стоять на краю и смотреть в эту необъятную бездну, милочка? — Сезар немного смягчился, любил старательных учениц.
— Нет-нет, что вы! Число бесконечность всегда завораживало меня, — она густо покраснела и повернула голову, пряча взгляд. В профиль проступали её крупные породистые восточно-сальванийские черты.
— Хватит болтать о мрачном и занудном! — подскочила к нам Торми с белыми лилиями, кончики лепестков которых словно обрызгали пурпуром. — Жизнь слишком коротка, чтобы не радоваться ей каждое мгновение!
Она вплела цветок мне в волосы.
— И тебе, извечная-бесконечная бука, достанется! — Торми высунула язык и, несмотря на сопротивление Джурии, тоже вставила ей за ухо цветок.
Мы дружно засмеялись. Джурия заливалась пунцовой краской и прятала глаза.
В лаборатории мы позавтракали лёгкой пищей: омлетом с овощами. После нас отвели в учебную комнату, светлую, с большими окнами. Мы сели за удобные письменные столы, Жерард встал за кафедру напротив, рядком с которой на стене висела грифельная доска.
— Здесь будут проходить ваши основные занятия. Хочешь о чём-то спросить? — поинтересовался он.
