— Понял, Маратыч, — я усмехнулся и пошёл в оружейку.
— Звонит новый русский другому, — водитель Степаныч громко заржал над своим же анекдотом, — ах-хах-ха! Звонит, говорит, Петруха, здорово! А Петруха ему отвечает — да некогда мне говорить, тихо, я на кладбище. А тот ему — а кто тебя так, Петруха? Ах-хах, прикинь, Иваныч!
— Ну что, Степаныч, да разве это анекдот? — Василий Иваныч покачал головой. — Чё у тебя сегодня анекдоты такие дебильные? То про кладбище, то жопа какая-то яблоки жрёт? Херня какая-то это на лыжах, а не анекдоты. Ты бы хоть хорошее что-нибудь рассказал, а то только анекдоты несмешные травишь или про шурина своего рассказываешь, как он что-то мутит.
— Да про шурина-то нечего, — водитель махнул рукой и насупился. — Чё там говорить-то про него? Вышел из магазина, поскользнулся, упал на копчик. Всё-то в больнице лежит, ходить не может. И-эх, он и так не работал, да хоть какие-то деньги домой тащил, а теперь лежит, мне и своих кормить надо, и его семье помогать ещё, пока он не оклемается.
— Да ладно-ладно, — Устинов примирительно поднял руки. — Ну, бывает, в жизни всякое случается. Давай я тебя развеселю.
— Не надо, — Степаныч отклонился, с опаской глядя на него. — Я за рулём вообще-то. Знаю я, как ты веселишь. Врежемся ещё!
— Да мы уж приехали. Здесь же, Пашка?
— Угу.
Захватили мы с собой Сан Саныча, а у рыжей девушки я на время взял шарф, который был на ней во время нападения, пообещав непременно его отдать. Шарф лежал в пакете, который я нёс в правой руке, а левой придерживал сумку с автоматом, чтобы не колотила по бедру. А поводок с собакой взял Устинов, Сан Саныч его вполне слушался.
— Ух, щас мы с Саньком всех маньяков найдём, — Василий Иваныч погладил собаку и пожал лапу. — Всех-всех маньячелл арестуем.
— За тем магазином, — я показал направление. — Про него она говорила. Срезала дорогу через те постройки, и напали на неё там.
Когда-то, всего пару лет назад, здесь собирались строить жилые дома, но успели только поставить коробку с три этажа. Потом стройка заглохла, когда владельца строительной фирмы расстреляли в сауне, а его зама закрыли за мошенничество.
И в итоге почти в центре города остался большой пустырь с недостроенным домом, через который люди часто срезали дорогу, чтобы не обходить за тридевять земель. А домину здесь хотели отгрохать высокую, скорее всего, планировали целый комплекс. В итоге осталась только заброшка, где ютились бомжи и наркоманы, и магазин, размещавшийся в длинном здании из белого кирпича. Вернее, это было два магазина, у него два входа, с одной стороны хозяйственный, с другой — продуктовый, но владелец у них один.
Мы зашли в оба, поспрашивали продавщиц, но никто ничего подозрительного не видел и не слышал. Они уже и внимания не обращают на крики и беготню, район неспокойный, хозяин магазина даже развозит их вечером по домам, чтобы не идти по улице.
Не узнав ничего стоящего, мы пошли на саму стройку.
— Саня, — я достал шарф. — Нюхай… Нюхай. Молодец, хороший пёс… Ищи!
Пёс жадно уткнулся носом в мохеровый вязаный шарфик розового цвета, пахнущий духами, и нюхал долго и шумно. Потом немного походил вокруг и гавкнул, смотря на меня — мол, ничего нет.
— Попробуем там, — я показал на арку, ведущую во двор недостроенного дома.
Вот экономят три минуты времени, чтобы срезать путь там, куда я, подготовленный мент в бронежилете и с оружием на руках, без важного повода бы и не сунулся. Тут чего только не было под аркой: валялись бутылки и обрывки газет, блестело битое стекло, щерились иглами шприцы, поэтому собаку я вёл аккуратно, чтобы Сан Саныч не поранился. А Устинов подумал-подумал и прошёл дальше, внимательно глядя по сторонам. Тоже взял след.
— Пашка! — крикнул он откуда-то впереди. — Она в какой обувке была? Помнишь?
— Сапоги такие женские с каблуком, из замши! — почти не думая выдал я. — Примерно тридцать шестой размер.
Вот же ментовская привычка, я, даже не осознавая этого, списал приметы потерпевшей и запомнил. Давно это за собой заметил, уже лет через десять после службы в органах.
— Хорошая память, — одобрительно сказал Устинов, выглядывая из-за угла, и показал мне большой палец. — Прямо как у опера со стажем. Не знай я тебя, подумал бы, что ты лет двадцать работаешь, ёклмн.
— Знаешь, Василий Иваныч, — я прошёл чуть дальше, продолжая тянуть поводок, чтобы Саныч ничего здесь не подобрал, — я вот редко специально обращаю внимания, какой у человека цвет глаз, но прекрасно его запоминаю. Спроси — не ошибусь, сразу картинка в памяти всплывает. Вернее, не картинка, а будто сразу протокол писал, с приметами.
— Ха, поверю на слово… ты лучше девкам это говори, а то они порой обижаются, если не помнишь. Да чё-то ту девочку вспоминаю, — он поманил меня к себе. — Которая проститутка была, задушенная. Я вот таких глаз почти никогда не видел, прям чтоб изумрудные были. Обычно же оттенки, или освещение так падает, что кажется, будто зелёный, а на деле другой. А такой яркий цвет встречается редко. Два процента, умники говорят.
— Занимался вопросом? — я подошёл к нему.
