— Ну, убраться-то иногда надо. Ладно, погнал я, я сегодня Шухова на отгул задушил… собака, всё давать не хотел. Надо пользоваться, теперь нескоро даст.
Я проводил его взглядом, а Устинов, чем-то смущённый, торопливо уходил, высоко поднимая ноги, чтобы не застревать в снегу. И чего он убежал? Вернее, от кого?
Помню, что у Василия Иваныча сын погиб в Афгане, и старый опер пару раз в год приходил к памятнику десантникам в городе, помянуть и убраться. А на могилу не ходил, ведь она пустая, тело не найдено, и, скорее всего, в гроб положили разве что личные вещи покойного.
Я прошёл чуть дальше. Снег здесь был не убран, следы свежие, их как раз оставил Устинов. Вот и памятник со звездой и фотографией, которую я видел у Василия Иваныча дома, с крепким парнем-десантником на ней. Устинов Владимир Васильевич, как гласила табличка.
И чего старый сюда приходил? Встреча с информатором? Но вскоре я понял, зачем он приходил и от кого он бежал.
Только собрался уходить, как заметил, как в эту сторону шла молодая женщина в шубе, с двумя детьми, пацанами, одного она вела за руку. Лицо знакомое, её я тоже видел на фотографии.
Это дочь Устинова, которая с ним больше не общается, и его внуки. Приехала. И он сам, похоже, хотел увидеть её, но не решился, передумал и ушёл. Опять напьётся вечером, наверное. Плохо, возраст-то у него уже не тот, на пенсию уйдёт не в этот год, так в следующий. И тогда точно сопьётся от скуки, тем более, на этот день в той, первой моей жизни, он тоже уже был мёртв.
Помирить бы их, пусть хоть с внуками возится на пенсии.
— А вы знали Володю? — спросила дочь, останавливаясь у оградки.
— Не особо. Но я хорошо знаю вашего отца, — начал я.
Судя по тому, как скривилось её в целом симпатичное лицо, я понял, что говорить с ней будет ещё сложнее, чем с Сафроновым. Но я всё равно не отступлюсь.
Как же звали дочку Устинова? Кажется, он как-то обмолвился, что Маша, но почти ничего о ней не рассказывал. Да и вообще, Василий Иваныч о личном при молодых распространяться не любил, а его друг Якут не из тех, кто сплетничает — вот и знал я о семейных делах Устинова совсем немного.
Но здесь и ежу ясно — в семье что-то не так. Особенно это видно по лицу молодой женщины.
— Поздравляю, — сухо сказала она, когда я представился коллегой её отца. — Со старым алкашом весело, наверное, работать?
— Ну, знаете… спец он толковый. И человек — надёжный, — попытался сгладить я.
— Не хочу я про него говорить! — вспыхнула Маша, резко, с болью.
Пацан постарше, целившийся снежком в ворону, замер с занесённой рукой. А самый младший тут же заплакал. Маша наклонилась к нему, начала утешать, сдерживая злость и усталость в голосе.
— Сейчас, у дяди посидим и поедем снова на вокзал, — спокойным голосом сказала Маша. — Мороженого вам куплю. Говорю же, за день всё успеем и вернёмся.
— Сникерс хочу, — потребовал старший.
— На сникерс денежек нет. Куплю вам пломбир в стаканчике на двоих, поделишься с братом.
— У него горло опять заболит, ему нельзя, — нашёлся хитрый пацан.
— Делиться надо, — отрезала мать и снова перевела взгляд на меня. — Знаете, какой на самом деле он человек, этот ваш коллега? Знаете, чего он тогда Володе наговорил спьяну, что тот аж как ошпаренный из дома выскочил и на вокзал ушёл? Сыну родному такое сказал… А Володя тогда на побывку приезжал, радовался, что домой вернулся. А папаша пил, плевать ему было, только скандал закатил, когда ему за водкой не сходили… Вот и умотал Володя потом в Афганистан… И всё, не видели мы его больше. Говорят, что убили, а тело даже не вернули, там где-то так и лежит… мы в гроб книги положили его, вещи ношеные, чтобы хоть как-то могилку обозначить. Читать он любил, а его самого больше и нет…
Она достала платок и вытерла глаза. Да уж, обида у неё на отца старая, и всё из-за проклятой синьки.
— Отец что же, к вам каждый год приезжает? — спросил я.
— Да приезжает чего-то… зачем-то. Не пускаю на порог. Пошёл он.
Маша промокнула глаза ещё раз и убрала платок, а потом перешагнула через оградку и собралась было прибраться, но убирать было нечего. Мусора нет, старые пластиковые цветы поправлены, под памятником стояла стопка с водкой, накрытая кусочком чёрного хлеба, совсем свежего. Маша её тут же вылила.
— Володя не пил никогда, — сказала она и выдохнула. — На папашу насмотрелся и не пил. Но… убрался тот всё-таки.
— Он каждый год памятник убирает, в городе, — я смахнул снег со стоящей рядом лавочки и сел. — Сюда, говорит, ездить не любит. Раз в год, оказывается, при всём параде туда ездит… вернее, сначала к вам, в область, потом возвращается сюда. И помогает всем в этот день.
— Раз в год и не пьёт, — Маша хмыкнула. — На него похоже. Только раз в год и может потерпеть.
— Зря вы так… Человек-то он хороший, сколько раз нас выручал, — продолжал я. — А если он уж для коллег столько делает, то для семьи-то вообще в лепёшку расшибётся. Наговорил тогда спьяну… видно, что жалеет до сих пор… Но что теперь, вечно на него злиться? Он уже немолод, здоровье не то. А вам хоть какая-то помощь, детей-то, вижу, вы одна растите…
