— Ключ от квартиры ты мог у него с шеи взять и дубликат сделать, он часто бухой в морге спал, бери у него дома, что хочешь. И футляр от виолончели мог найти у него, и струна может там где-то завалялась, так что у тебя было время подготовить все улики против него. Вот чем опасны такие маньяки — не с жертв начинают, а с путей отхода. Не убивать они не могут, но могут с себя подозрения снять заранее.
Ванька всё спорил, остальные мрачно молчали. А я перевёл дух.
— И нам помогал, — сказал я, отпив холодной воды из носика чайника. — И даже Юлю ты осматривал, а она как вздрагивала, помню, не по себе ей было. Хотя тут мы ничего не поняли, она и так напугана была. А ты уверен был, что она тебя не видела ни в лицо, ни в глаза, хоть ты и упал. А глаза ты специально прятал под очками, Ванька. Чтобы не видели жертвы их, или они бы сразу заметили, что левый глаз сильно косит.
Все посмотрели на него, будто сами только это заметили.
— Фотку проститутки Тимофеевой ты видел наверняка, Мишки тоже. И ты был на том месте, где задушили наркобарыгу. И обидно тебе, должно быть стало, что ты его не убивал, а вешают труп на тебя. Ещё и надписи, Мишка, бывший медбрат, с ошибками написал. А ты же медик с высшим образованием, тебя это возмутило, конечно. А он тоже зеленоглазый, так что расправа с ним была вопросом времени. Но посторонних ты убивать не хотел, вот и отпустил Лимонову. Посмотрел в глаза и отпустил. Нет смысла в лишних жертвах, да?
— Да хватит уже! Паха! Мужики, отпустите, я не могу, это дурдом какой-то!
— Хотел у него даже органы вырезать в отместку, — я сделал жест, изображающий, будто режу ножом. — Но не вышло, стало стыдно за попытку, ты прекратил. А потом ещё и мне раны показал, чтобы я уж точно на тебя не думал. Да и ты же любишь нравится людям, помогаешь всем. И нравишься. Вот только если бы не эта тема с глазами…
— Но вообще, в чём смысл? — спросил Устинов. — Почему зелёные глаза?
— Я же тебе показывал снимок того кабана, — я полез в ящик стола и достал газетную вырезку. — Ты же сам говорил, что ездил, видел тело подростка в петле с яркими зелёными глазами.
И тут Ванька вздрогнул.
— Сам же ты сказал, Василий Иваныч, — я разложил вырезку с фотографией чиновника на столе, — что отец у него был какой-то партийный бонза, который сейчас — замгубернатора, мы же с тобой проверили, это и был Игнатьев. Отец Ваньки, оказывается, а не просто однофамилец. У него было два сына, один — вот перед нами сидит, а второй в петле. Который с зелёными глазами. Того любили, этого нет, поэтому он и живёт отдельно.
Тут я говорил наудачу, но, судя по реакции судмеда, я угадал.
— Вот как, — Устинов покачал головой.
— Ты чё, ещё Костю на меня повесить хочешь? — Ванька поднялся, но снова сел. — Это подло, Паха.
— А как он в петле оказался, Ваня? — спросил я. — Сам полез или ты помог? Ты парень сильный, мог и запихать силой. Но почему? — я наклонился к нему ближе.
Ну, ещё одна догадка. Не зря я столько говорил с профессором и сам изучал всякие материалы. Не просто так произошла та давняя история.
— Может, из-за родителей? — спросил я. — Может, мать твоя говорила, смотри, какой ты дурной и косой, а у тебя брат какой красивый, с глазками такими зелёными, как…
Он как тигр прыгнул на меня, опрокинул стол и вцепился железными пальцами в горло. Я ухватился в его руки, но его быстро отцепили от меня и оттащили. Сан Саныч лаял и рычал, пока я его не угомонил. Пёс уселся на пол, виновато опустив уши. А судмед дрожал, глядя на меня.
— Вот как я угадал, — я потёр горло и кашлянул. — Раз так психанул. Из-за этого?
— Да поспорили мы с ним, — тихо сказал Ваня и продолжил безжизненным голосом: — На слабо меня взял, чтобы пофоткаться в петле. А я испугался, он сам полез, говорит, смотри как надо, трус косой, только ссышься и глухой… Он всегда меня обзывал, вот и тогда тоже. А табуретка сломалась, и он повис, хрипеть начал. А у меня нож был, что верёвку отрезать, но… Я увидел, как он висит и на меня смотрит, — он уставился перед собой куда-то в пустоту. — Хороший такой стал, не ругался больше, не обзывался, просто смотрел, а глаза менялись, остекленели. И умер, сразу спокойный такой стал, добрый. Люди когда так лежат, спокойные становятся, добрые… и глазки эти зелёненькие… становятся как у кукол… Сами люди красивые, Паха, очень красивые в этот момент, ты бы видел. Они лучше становятся… чем живые.
Не только у меня в животе прошёл холодок от таких слов, другие тоже поёжились. Но странно, ведь после столкновения с этой холодной, безжалостной и нелюдской логикой маньяка, мне пришло облегчение.
Ведь я понял сегодня, что убийства в первую мою жизнь на самом деле не прекращались. Они продолжались, ведь он нашёл другой способ убивать, и кто знает, может быть, до самой моей смерти погибали люди с таким оттенком глаз. Никто не чухнул, не нашел связь между жертвами и в серии убийства не вошли. А иные вообще списали под несчастные случаи, или, например, врачебные ошибки.
