Да, что правда, то правда. Было очень много замерзших… Но я не могу сказать, что нас просто бросили замерзать в карельских снегах. С обморожениями боролись. Каждое утро старшина выдавал нам стограммовые бутылочки с водкой, и мы были обязаны возвращать ему пустые «соточки». Выдавали гусиное сало для смазывания лица и свиное сало «внутрь». Горячее котловое питание мы получали почти каждый день! Хлеба полагалось буханка в день на красноармейца. Хлеб мы рубили топором, настолько он был замерзшим. Как я уже сказал, в начале января нам выдали теплое, подходящее для карельской зимы обмундирование, и это многих спасло от обморожения. Ну, еще были свои домашние рецепты. Чтобы справить малую нужду и не отморозить свое «хозяйство», мы снимали патрубок с противогаза, и писали через него. Даже такая курьезная деталь запомнилась.
Не могу ответить предельно точно, я сейчас не помню точное количество погибших в роте. Выбыло из строя много людей от обморожения и ранений, а вот сколько было убитых… На моих глазах погиб мой товарищ Коля Шкробот, наш одессит, живший до призыва на улице Дерибасовской, дом № 5. Позже погиб еще один парень из того же дома. А третий их сосед, Миша Портной, уцелел. Много погибло… В основном погибали от огня «кукушек»-снайперов. Всю Зимнюю войну рядом со мной был мой близкий друг Маркус Витман. На его сестре я женился после войны. На финской войне Маркус уцелел, а в Отечественную погиб в 1943 году под Ленинградом.
Мало что осталось в памяти с тех дней. Пришлось увидеть, как выводили 152-мм гаубицы на прямую наводку и эти пушки вели огонь по дотам на линии Маннергейма. Как-то нарвались на целую роту замерзших насмерть красноармейцев. Помню один боевой эпизод. У нас во взводе связи служил некто Нейман. Высокого роста, нескладный. Научный работник из Москвы, призванный в 1939 году на годичную службу. Человек интеллигентный и очень образованный, он даже при встрече с командирами первое время снимал пилотку в приветствии, как шляпу, вместо отдания чести, как положено по уставу. Нейман довольно комично смотрелся со стороны. Шел бой, очень тяжелый и кровавый. Пехота несколько раз пыталась подняться в атаку, но была вынуждена залечь под страшным и непрерывным пулеметным огнем из финских дотов. Наши потери угрожающе росли с каждой минутой, и если бы мы остались на снегу еще минут пять, то в следующую атаку было бы уже некому идти. Нейман был возле моего расчета, мы вели огонь прямо из пехотных порядков. Вдруг Нейман вскочил в полный рост и с криком «Ура! Вперед! На врагов революции!» поднял пехоту в атаку, и мы захватили финские позиции. Нейман получил за этот подвиг орден Красной Звезды.
В апреле 1940 года нас погрузили в «полуторки» и долго везли под Ленинград. Привезли на речку Черную. Впервые за долгие месяцы мы помылись. Наше обгоревшее у костров обмундирование заменили на новое. Мы побрились. Смотрел на себя в зеркало и не узнавал, так сильно я изменился за время этой короткой войны. Потом мы участвовали в параде Победы над Финляндией в Ленинграде. Шел в сводной парадной «коробке», шестнадцатый в первом ряду. Сзади идущий опускал штык «трехлинейки» на плечо красноармейцу, находящемуся в шеренге перед ним. Люди стояли на тротуарах, кидали в наши шеренги цветы и конфеты. Прямо с парада нас привезли в Пушкино.
Советско-финляндскую войну я начал через два месяца после окончания Одесского артиллерийского училища.
… В звании лейтенанта вместе с другими выпускниками, а нас было более двадцати человек, в конце октября 1939 года прибыл в 168-й артиллерийский полк большой мощности для прохождения дальнейшей службы. 168-й ап бм тогда дислоцировался на Западной Украине, в г. Черткове, и имел в своем составе четыре дивизиона. По прибытии в полк я был назначен начальником разведки 4-го дивизиона, командовал дивизионом капитан Мальцев Семен Савельевич, умный, заботливый, справедливый и требовательный командир.
