Пальцы паренька посинели от холода, ветер хлестал по лицу колкими снежинками, но он ничего этого не замечал. Взгляд его горел, он не мог оторваться от письма, из которого хлынуло на него прошлое и затопило его.
Вечером Бройер и Визе остались в блиндаже одни. Зондерфюрер Фрёлих испросил увольнительную, чтобы навестить в соседнем яре начальника тыла капитана Зибеля. Остальные направились с визитом к товарищам в ближайшие окопы. Обер-лейтенант листал присланные газеты, Визе читал томик стихов. С потолка по-прежнему свисал рождественский венок, но свет свечей давно угас.
– Какую вы славную речь произнесли в сочельник, Бройер! – вдруг промолвил лейтенант, отложив книгу и взглянув на собеседника. – Как же вы стали национал-социалистом?
Бройер посмотрел на него с непониманием.
– Имею в виду, – пояснил Визе, – что тот, кто понимает истинный смысл Рождества, никак не может быть национал-социалистом.
Столь неожиданный поворот явно выбил начальника отдела разведки из колеи. Чтобы выиграть время, он, прежде чем ответить, принялся возиться с одной из подаренных сигар.
– Не понимаю вас, Визе! – ответил он наконец. – При чем тут Рождество и национал-социализм? Рождество – это… Это островок спокойствия в нынешней суете, время погрузиться в себя и переосмыслить происходящее… Именно в Рождество я снова и снова со всей отчетливостью осознаю, как глубока моя вера, даже если я и не хожу в церковь каждое воскресенье. Это вопрос религии, вопрос мировоззрения, не имеющий ничего общего с политикой… А НСДАП – политическая партия. Не вижу никаких противоречий…
Лейтенант ответил ему неопределенной улыбкой. Бройер нерешительно и поспешно продолжал.
– Так вот, как же я стал национал-социалистом… После тридцатого января тридцать третьего мне стало ясно, что Гитлер – не просто блестящий пропагандист, но и в самом деле выдающийся государственный деятель. Тогда я и вступил в партию – хотел быть в числе первых, знаете ли. Мне казалось, что НСДАП призвана освободить нас от диктаторских уз Версальского договора и создать великий германский рейх. Ей удалось этого добиться, причем бескровным путем. Поэтому, как видите, я национал-социалист – и, полагаю, могу быть привержен национал-социализму всем сердцем.
– О нет, Бройер, отнюдь не всем, – произнес Визе, по-прежнему глядя на обер-лейтенанта чересчур пристально. – По крайней мере с сегодняшнего дня… Национал-социалисты никогда не довольствовались тем, чтобы оставаться всего лишь партией. Они стремятся быть движением, мировоззрением, проникать в самые потаенные глубины человеческого существования. Вы и впрямь доселе не замечали этого, Бройер? К вам никогда не приходили проверить, где висит портрет фюрера, никогда не намекали, что неплохо было бы подписаться на вестник партии? Не объясняли, что Бог есть причинно-следственная связь, настойчиво рекомендуя уйти из церкви? Никогда не вмешивались в ваш семейный уклад, в воспитание детей? Не пытались внушить ненависть к другим народам, чувство спесивого превосходства вашей расы над другими? Не проповедовали добродетель откровенного насилия?
Не исключаю, что как раз вы этого не замечали, пребывали в уверенности, что вам присуща свобода мысли. Сколь многие полагали, будто, пожертвовав выходным днем ради службы в штурмовых отрядах, смогут одним лишь этим и откупиться, и не замечали, как в них неудержимо проникает яд, как они незаметно для себя становятся другими.
