– А вот так. Хватит с меня. Надоело. Сыт по горло жизнью такой.
– Да ты понимаешь, что ты говоришь? Окот у тебя не сегодня-завтра! Как же так можно?
– Можно. Раз с нами так можно, то и нам так можно. Прощай! – Бектай раскрутил палку над головой, закинул ее что есть силы и пошел прочь.
Танабай застыл, онемевший. Слов уже не находил. А тот шагал, не оглядываясь.
– Одумайся, Бектай! – Он побежал за ним. – Нельзя так. Подумай сам, что ты делаешь! Ты слышишь?
– Отстань! – Бектай резко обернулся. – Это ты думай. А я хочу жить, как люди живут. Я ничем не хуже других. Я тоже могу работать в городе, получать зарплату. Почему я должен пропадать здесь с этими овцами? Без кормов, без кошары, без юрты над головой. Отстань! И иди расшибайся в доску, утопай в навозе. Ты посмотри на себя, на кого ты стал похож. Подохнешь здесь скоро. А тебе еще мало этого. Призывы еще бросаешь. Хочешь и других за собой потянуть. Дудки! Довольно с меня! – И он зашагал, топча белый нетронутый снег с такой силой, что следы его мигом чернели, наливаясь водой…
– Бектай, ты послушай меня! – догнал его Танабай. – Я тебе все объясню.
– Другим объясняй. Ищи дураков!
– Остановись, Бектай. Поговорим.
Тот уходил, не желая слушать.
– Под суд попадешь!
– Лучше под суд, чем так! – огрызнулся Бектай и больше не оборачивался.
– Ты дезертир!
Тот все шагал.
– Таких на фронте расстреливали!
Тот все шагал.
– Стой, говорю! – Танабай схватил его за рукав.
Тог вырвал руку и пошел дальше.
– Не позволю, не имеешь права! – Танабай крутанул его за плечо, и вдруг белые сопки вокруг поплыли в глазах и померкли в дыму. Неожиданный удар под челюсть свалил его с ног.
Когда он поднял кружившуюся голову, Бектай уже скрылся за пригорком.
Уходила за ним одинокая цепочка темных следов.
– Пропал парень, пропал, – застонал Танабай, поднявшись на четвереньки. Встал. Руки были в грязи и снегу.
Отдышался. Собрал бектаевскую отару и понуро погнал к себе.
Двое всадников выезжали из аила, направляясь в горы. Один на буланом коне, другой – на гнедом. Хвосты их коней были подвязаны тугими узлами – путь предстоял далекий. Грязь, перемешанная со снегом, чавкала, разлеталась из-под копыт брызгами и комьями.
Гульсары шел на тугих поводьях напористой поступью. Настоялся иноходец, пока хозяин болел дома. Но сейчас на нем ехал не хозяин, а кто-то незнакомый в кожаном пальто и распахнутом брезентовом плаще поверх пальто. От его одежды попахивало краской и резиной. Чоро ехал рядом, на другом коне. Это случалось – уступал иноходца товарищу, приехавшему из района. А Гульсары, собственно, было все равно, кто на нем сидел. С тех пор как его взяли из табуна, от прежнего хозяина, много людей ездило на нем. Разных людей – добрых и недобрых. Удобных и неудобных в седле. Попадал и в руки лихачей. Ох и дурные же они на коне! Разгонит такой вовсю и вдруг осадит удилами, поднимет на дыбы и снова разгонит, и снова осадит намертво. Сам не знает, что вытворяет, только чтобы все видели, что он на иноходце. Ко всему уже привык Гульсары. Ему лишь бы не стоять на конюшне, не томиться. В нем все еще жила прежняя страсть – бежать, бежать и бежать. А кого он везет, ему все равно было. Это седоку было не все равно, на каком коне он ехал. Буланого иноходца подали – значит, уважают, боятся его. Силен, красив Гульсары. Покойно и надежно на нем седоку.
В этот раз на иноходце ехал районный прокурор Сегизбаев, посланный в колхоз уполномоченным. Сопровождал его парторг колхоза – тоже, стало быть, уважение. Молчит парторг, боится небось: дела-то плохи с расплодной в овцеводстве. Очень плохи. Ну и пусть молчит. Пусть боится. Нечего ему лезть с пустыми разговорами, нижестоящие должны робеть перед вышестоящими. Иначе никакого порядка не будет. Есть еще такие, что запросто держатся со своими подчиненными, так потом от этих же самых подчиненных такие щелчки получают, что пыль идет с них, как со старой одежды. Власть – дело большое, ответственное, не каждому по плечу.