Танабай не стал ожидать, когда они подъедут, пошел за угол кошары, выбросил мертвых ягнят в кучу. Вернулся не спеша.
Те были уже во дворе. Кони дышали тяжело. Чоро выглядел жалким, виноватым. Знал, что ответ придется держать перед другом. А тот, на иноходце, сердит был, грозен, даже не поздоровался. Вспылил сразу.
– Безобразие! Везде так! Смотри, что тут творится! – возмущался он, обращаясь к Чоро. Потом повернулся к Танабаю: – Что же это ты, товарищ, – кивнул он в ту сторону, куда отнес Танабай мертвых сосунков, – чабан-коммунист, а ягнята дохнут?
– А они, наверное, не знают, что я коммунист, – съязвил Танабай, и вдруг будто сломалась в нем какая-то пружина, и сразу пусто стало на душе, безразлично и горько.
– То есть как? – Сегизбаев побагровел. И замолк. – Социалистические обязательства принимал? – нашелся он наконец, одергивая для острастки голову иноходца.
– Принимал.
– А что там было сказано?
– Не помню.
– Вот потому и дохнут у тебя ягнята! – Сегизбаев ткнул рукояткой камчи опять в сторону и вскинулся на стременах, воодушевившись возможностью проучить дерзкого пастуха. Но сначала он накинулся на Чоро: – Куда вы смотрите? Люди не знают даже свои обязательства. Срывают планы, губят скот! Чем вы занимаетесь здесь? Как воспитываете своих коммунистов? Какой он коммунист? Я вас спрашиваю!
Чоро молчал, опустив голову. Мял в руках поводья уздечки.
– Какой есть, – спокойно ответил за него Танабай.
– Во-во, какой есть. Да ты вредитель! Ты уничтожаешь колхозное добро. Ты враг народа. В тюрьме твое место, а не в партии! Ты смеешься над соревнованием.
– Угу, в тюрьме мое место, в тюрьме, – подтвердил Танабай так же спокойно. И губы его запрыгали, смеясь от раздирающего приступа бешенства, вспыхнувшего в нем от обиды, от горечи, от всего того, что переполнило чашу его терпения. – Ну! – уставился он на Сегизбаева, силясь унять прыгающие губы. – Что ты еще скажешь?
– Зачем ты так разговариваешь, Танабай? – вмешался Чоро. – Ну зачем? Объясни все толком.
– Вот как! Значит, и тебе надо объяснять? Ты зачем сюда приехал, Чоро? – закричал Танабай. – Ты зачем приехал? Я тебя спрашиваю! Чтобы сказать, что у меня мрут ягнята? Я и сам знаю! Чтобы сказать, что я в дерьме сижу по горло? Я и сам знаю! Что я дураком был всю жизнь, что расшибался в доску ради колхоза? Я и сам знаю!..
– Танабай! Танабай! Опомнись! – Побелевший Чоро спрыгнул с седла.
– Прочь! – оттолкнул его Танабай. – Плевал я на свои обязательства, на всю свою жизнь плевал! Уйди! Мое место в тюрьме! Ты зачем привел этого нового манапа в кожаном пальто? Чтобы измывался он надо мной? Чтобы в тюрьму меня сажал? А ну давай, сволочь, сажай меня в тюрьму! – Танабай метнулся, чтобы схватить что-нибудь в руки, схватил вилы, стоявшие у стены, и кинулся с ними на Сегизбаева. – А ну, вон отсюда, сволочь! Убирайся! – И, уже ничего не соображая, замахал вилами перед собой.
Перетрусивший Сегизбаев бестолково дергал иноходца то туда, то сюда, вилы били ошалевшего коня по голове, отскакивали, звеня, и снова обрушивались на его голову. И в ярости своей не понимал Танабай, почему так судорожно дергается голова Гульсары, почему так рвут удила его красную горячую пасть, почему так растерянно и жутко мелькают перед ним выкатившие из орбит глаза коня.
– Уйди, Гульсары, прочь! Дай мне достать этого манапа в коже! – ревел Танабай, нанося удар за ударом по неповинной голове иноходца.
Подоспевшая молодая сакманщица повисла на его руках, пыталась вырвать вилы, но он швырнул ее наземь. Чоро тем временем успел вскочить в седло.
– Назад! Бежим! Убьет! – Чоро бросился к Сегизбаеву, загораживая его от Танабая.
Танабай замахнулся на него вилами, и оба всадника припустили коней прочь со двора. Собака с лаем преследовала их, цепляясь за стремена, за хвосты коней.
А Танабай бежал вслед, спотыкаясь, хватал на бегу комья глины, швырял вдогонку и не переставая орал:
– В тюрьме мое место? В тюрьме! Вон! Вон отсюда! В тюрьме мое место! В тюрьме!
Потом вернулся, все еще бормоча, задыхаясь: «В тюрьме мое место, в тюрьме!» Рядом горделиво, с чувством исполненного долга, шел пес. Он ждал одобрения хозяина, но тот не замечал его. Навстречу, опираясь на палку, ковыляла бледная, перепуганная Джайдар.
– Что ты наделал? Что ты наделал?
– Зря.
– Что «зря»? Конечно, зря!
– Зря избил иноходца.
– Да ты в уме своем? Ты знаешь, что ты наделал?
– Знаю. Я вредитель. Я враг народа, – проговорил он, борясь с одышкой, потом замолк и, стиснув лицо руками, согнувшись, громко зарыдал.
– Успокойся, успокойся, – просила жена, плача вместе с ним, но он все плакал и плакал, качаясь из стороны в сторону. Никогда еще не видела Джайдар плачущего Танабая…
Бюро райкома партии состоялось на третий день после этого чрезвычайного происшествия.