Я откидываюсь на кровати и таращусь в потолок, размышляя помимо своей воли о том, а не права ли была Валери насчет Бонни-которая-сама-себя-загоняет. Не хочу, чтобы она была права, но Валери вообще всегда права, так что…
И тут, разумеется, от Бонни приходит сообщение: «Привет! Как прошел экзамен? :)»
Ну ничего себе, еще и смайлик поставила. «А тебе какая разница?»
На экране появляется многоточие: Бонни что-то печатает (наверное, пишет, где они сейчас), но я отбрасываю телефон на другую сторону кровати и зарываюсь лицом в одеяло. Я больше так не могу. И не уверена, что хочу. Это слишком утомительно. Я воображаю, как сейчас спущусь вниз и покажу сообщения Кэролин. Мне даже ничего не придется говорить. Просто покажу.
Я шумно вздыхаю и сажусь на кровати, снова поднимая телефон. Конечно, я этого не сделаю. Даже если бы я была готова предать Бонни – а я, несмотря на все свое раздражение, этого никогда не сделаю, – теперь уже слишком поздно. Я стольким людям солгала. Если я сдам Бонни, то и самой мне будет несдобровать.
«Да, звучит просто отлично», – думаю я, закатывая глаза. Мне уже не стоит ничему удивляться, но все же… Глазго?! А я-то думала, что побег из дома – это так романтично.
Бонни присылает смайлик с застегнутым на «молнию» ртом, а потом улыбающийся, и я из последних сил держусь, чтобы не швырнуть телефон через всю комнату.
Боже, на прошлой неделе в это время мы пекли печенье у нее на кухне. Она гоняла меня по таблице Менделеева и давала зефирку за каждый правильный ответ. И что, она уже тогда планировала побег? Уже знала, что уедет?
Забудь, говорю я себе. Пожалуйста, перестань думать об этом хоть ненадолго. Тебе нужно готовиться.
В дверь звонят.
Я слышу, как по лестнице поднимаются голоса: один принадлежит Кэролин, а другой… ох, боже. Это мама Бонни. Она что, ко мне? А что, если… Подождите-ка. Что, если они узнали, где Бонни, и полиция уже выехала к ней? Я собираюсь встать с кровати, но замираю, поставив на пол одну ногу. Маловероятно. Вряд ли мама Бонни помчалась рассказывать мне новости.
Я все еще пребываю в этой неловкой позе, когда в комнату заходит Кэролин.
– Пришла Матильда, – говорит она. – Хочет поговорить с тобой.
– Бонни нашлась?
Она качает головой:
– Нет, солнышко.
Тогда зачем она пришла? В прошлый раз беседа у нас как-то не сложилась. Ох, боже. Вот не хватало еще, чтобы сейчас на меня начали орать.
Увидев выражение моего лица, Кэролин ободряюще улыбается:
– Все в порядке. Думаю, вам обеим будет полезно поговорить. Просто помни, что вы обе любите Бонни. Обе хотите, чтобы она вернулась.
Конечно, она права. Я медлю, не двигаясь с места.
– Пошли, Иден, – говорит Кэрол, на сей раз тверже. – Тебя ждут.
Выбора у меня, очевидно, нет, поэтому я волочусь в кухню. Миссис Уистон-Стэнли сидит за столом.
– Привет, Иден, – улыбаясь, говорит она.
Улыбка у нее не то чтобы лучезарная. Лицо слишком печальное, чтобы зажечься от улыбки, и меня сразу же охватывает ужасающее чувство вины. Вся воскресная ярость куда-то испарилась, и осталась только печальная, усталая женщина, которая очень скучает по дочери.
Голос в голове шепчет: может, ты встала не на ту сторону?
– Здравствуйте, миссис Уистон-Стэнли, – говорю я.
Получается какое-то невнятное бормотание. Мне сложно даже смотреть на нее.
– Матильда, – говорит она. – Я уже говорила тебе, Иден. Можешь называть меня Матильдой.
Я полукиваю-полупожимаю плечами. Опускаюсь на ближайший стул.
– Как экзамен?
Я снова пожимаю плечами.
– Иден, – мягко говорит Кэролин, но в голосе ее слышится предостережение. – Попробуй объясняться словами.
Я прокашливаюсь, но это не особенно помогает.
– Нормально, – лгу я.
Рот Матильды дергается, складываясь в новую полуулыбку. Наступает неловкая пауза. Матильда ерзает на стуле, склоняется вперед, словно собираясь что-то сказать, но затем передумывает. Наконец, с надтреснутым от надежды голосом, она начинает:
– Не было весточек от Бонни?
Я трясу головой.
– Ох. – Она откидывается на спинку стула и смотрит в сторону. – Я надеялась, что раз сегодня экзамен, она…
– Я тоже так думала, – говорю я, потому что и правда так думала, и если кто-то и понимает меня, то это ее мама.
Матильда смотрит на меня, и лицо ее непривычно смягчается. Ох, боже. Это в сто раз хуже, чем полиция. Хуже, чем журналисты. Хуже, чем мягкие наводящие вопросы Кэролин и Боба. Она выглядит такой
