Хемингуэй повернул «седан» на узкую утрамбованную дорогу, проходившую по самому краю склона горы. Мы проехали еще с милю. Казалось, в мире существовал только запах полыни.
— Здесь, — сказал усатый.
Хемингуэй остановил машину и включил ручной тормоз. Он перегнулся через меня и открыл дверь.
— Ну что ж, было приятно познакомиться с тобой, приятель. Но, даст бог, больше не увидимся. Вылезай!
— Я что, отсюда пешком пойду домой?
С заднего сиденья донеслось:
— Пошевеливайся.
— Да, ты отсюда пойдешь домой, приятель. Это тебя устраивает?
— Конечно. У меня будет время кое о чем поразмыслить. К примеру о том, что вы парни не из Лос-анжелесской полиции. Но один из вас полицейский, а, может быть, и оба. Я бы сказал, что вы фараоны из Бэй Сити. Мне интересно, почему вы работаете не на своей территории.
— Ты так говоришь, будто уже все это доказал, приятель.
— Спокойной ночи, Хемингуэй.
Он не ответил. Они оба молчали. Я начал выбираться из машины и поставил ногу на подножку. Голова кружилась.
Человек на заднем сиденье сделал резкое движение, которое я скорее почувствовал спиной, чем увидел. Океан тьмы разверзся подо мной, очень глубокий, намного глубже самой черной ночи.
Я нырнул в него. Дна не было.
В комнате не продохнуть от дыма.
Он висел в воздухе тонкими линиями, как завеса из микроскопических капелек. В этой комнате я никогда раньше не был. В ней всего два окна с решетками.
Я был в подавленном состоянии и ни о чем не думал. И чувствовал себя так, как будто проспал целый год. Но дым беспокоил меня. Я лежал на спине и думал о нем. Прошло довольно много времени, прежде чем я сделал глубокий вдох, от которого заболели легкие.
Я заорал:
— Пожар!
Это меня рассмешило. Не знаю, что в этом было веселого, но я начал хохотать. Однако смех мне не понравился. Он звучал, как смех сумасшедшего.
Нового крика хватило, чтобы где-то снаружи раздались быстрые шаги. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. Человек впрыгнул в комнату и запер за собой дверь. Его правая рука потянулась к бедру.
Человек был мал ростом и неимоверно толст. Одет в белый халат. Глаза черные и какие-то плоские, с серыми выпуклостями вместо век. Странные глаза.
Я повернул голову на жесткой подушке и зевнул.
— Не обращай внимания, парень. Вырвалось само, — миролюбиво сказал я.
Он стоял, зло глядя на меня, его правая рука нависла над бедром. Зеленое злобное лицо, черные плоские глаза, кожа на руках в серых пятнах.
— Может быть, ты снова хочешь оказаться в смирительной рубашке? — прорычал он.
— Все в порядке, парень. Я очень долго спал, сны видел. Где я?
— Где надо.
— Похоже, приятное заведение, — сказал я. — Учтивые люди, хороший воздух. Я бы поспал еще немного.
— Так-то будет лучше, — проворчал он и вышел. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Шаги затихли.
Толстяк не убрал дым. Он все еще висел посреди комнаты, как занавеска. Он не растворялся, не уплывал, не шевелился. В комнату откуда-то прорывался воздух, пригодный для дыхания, я его чувствовал, но дыму было все равно. Он висел серой сетью, сплетенной тысячей пауков. Меня заинтересовало, как пауков заставили работать вместе?
Фланелевая пижама. Как в больнице округа. На пижаме никаких деталей, ни одного лишнего стежка. Грубый материал, воротник натирает шею, которая еще болит. Я начал вспоминать. В горле пекло, словно там дюжина ссадин. «А, индеец! О'кей, Хемингуэй. Вы хотите стать детективом? Хорошо зарабатывать? Всего девять простых уроков! По окончании обеспечиваем значком», — я рассуждал. Значит, я еще не на том свете.
Горло болело, но пальцы, ощупывающие его, ничего не чувствовали. Казалось, что вместо пальцев — связка бананов. Посмотрел на руки. Пальцы как пальцы. Так себе.
Была ночь. За окнами чернел необъятный мир. Белая полусфера светильника свисала на трех медных цепях в центре комнаты. Вдоль кромки светильника чередовались оранжевые и голубые выступы. Я уставился на них, одурев от дыма. Вдруг эти выступы стали раскрываться, как маленькие картофелины, и из них повысовывались головы. Кукольные, крошечные, но живые головы. На меня смотрело личико в капитанской фуражке, пушистая блондинка в разрисованной шляпке и худой человек с криво висящим галстуком, похожий на официанта в пляжном ресторанчике. Он открыл рот и ухмыльнулся:
— Вы бы хотели бифштекс с кровью или его дожарить, сэр?
Я закрыл глаза, зажмурился, а когда их снова открыл, то увидел только светильник из поддельного фарфора, висящий на трех цепях.
Но дым все еще неподвижно висел в воздухе. Я взял простыню за уголок и вытер пот со лба онемевшими пальцами. Сдурел. Совсем сошел с ума.
Я сел на кровати, осторожно опустил босые ноги и коснулся пола. Почувствовалось покалывание иголок и булавок. «Галантерея налево, мадам. Исключительно большие булавки направо». Ноги начали твердо чувствовать пол. Я встал. Но слишком резко. Ноги подкосились, и я, тяжело дыша, схватился за край кровати, а голос, исходивший откуда-то снизу, повторял одно и то же: «У тебя белая горячка… у тебя белая горячка… у тебя белая горячка».
