Прощай, Сколопендра! полностью

И тут раздался первый, чужеродный здесь звук: как ополоумевший — взвился и завизжал протестующий вопль клаксона… БОЛЬШОЙ БЕЛЫЙ КАПОТ наехал на замершего в удивлении попечителя — и он САМ, не дожидаясь толчка, спрыгнул вниз (грамотно, на излете, прикрыв лицо полями ковбойской шляпы…). В ту же секунду и Эмилия Карловна перестала быть Гебой там или даже Валькирией, а превратилась в худую русскую старуху, у которой сукин сын украл надежду…И говорила — не как культурные немцы.

Я вырвался, отпихивая тетку (она, впрочем, не сильно протестовала) — и одним из первых увидел: Белый Господин — уже не был Белым Господином… Он был одет, как черт из пекла; стоял по пояс в коричневой жиже, и его ковбойская шляпа с белоснежным верхом плавала рядом. А безутешная Катька, не решаясь нырять, нелепо подскакивала тут же, ногами стараясь нащупать утерянное сокровище.

— Буцай! — Проревел попечитель. — Держи Тамерлана!..

Тимур не стал дожидаться Буцая. Сдернув ливрею, он утаскивал прочь свою полуголую Розу.

И вот тут произошло — неожиданное!

Девчонки — из оставшегося цветника, САМИ бросились к канату: и там началась свалка! Вскоре они все оказались внизу, все славно переляпались и стали водить вокруг шефа хоровод… Народ брызнул к перилам; стали орать, свистеть, швырять вниз маски, рога, заячьи уши (у кого что из реквизита осталось) и, перекрывая гам, выкрикивать обычные сальности, неизменные спутники грязевых боев:

— Девчонки! Снимайте уже эти лохмотья…

— Секс — потом! Секс — потом…Девочки: не обнимайтесь!

— Вон та, которая с угла: ты что, кавалера ждешь на «белый танец»?

Загоготали и заголосили; швырялись (как в зоопарке) мелким съедобным мусором…Разорвав круг, бывший белый человек уверенно двинулся к бортику; здесь он замер и (как ни в чем ни бывало) приподнял шляпу, благодаря за внимание:

— Прощайте, друзья!.. До нескорой встречи!..

Резво обернулся к своим нереидам: «Водяные фурии — ищите пропендулии!.. Не бойтесь: грязь — экологически чистая. Итальянская… Я всех вас люблю!.»

И, перекинув тяжелое тело через надувной бортик, тяжело зашлепал к ближнему морю.

Одна Катька провожала его, тоскливо вздыхая в болоте.

А мать ее — на глазах у всех, шмякнула пустой ларец со всей дури. Он даже не раскололся: похоже, был настоящим, без фуфла.

К шести я опоздал. Привык летать на моторе, а тут пришлось чухать шагом лыжника (перебирая рычаги). К тому же меня задержали…

Дядька Мотыль ногами «затолкал» меня в угол между стеной и пандусом. Он требовал Чоко Тумако: нелетающего «колумбийца» и еще — угрожал родителями.

Дохлый номер — стращать меня Родителями!..

Скажите, ЛЮ-Ю-ДИ, — кто их сейчас боится?

— А Дровосек-Титан вам не подойдет? — Издевался я уже в наглую.

«Дровосек-Титан» — самое большое насекомое на нашей планете. И самое редкое.

Но он все-равно не сдавался. По-видимому, крепко надеялся на свой «засадный полк» — моих предков.

— Все им расскажу… — Бормотал старик в своем полотняном плаще. (При этом — пинал мою подставку для ног…). — И про сестру и про ее взломщика-хахаля… Им нужен им зять-рецидивист?

От его настырного общества меня спас Тристан. Выскочил невесть откуда с какой-то сарделькой в зубах, и дядька Мотыль не стал испытывать судьбу, только проворчал тоскливо: «Вот оно, воспитание… Ворюга, не хуже хозяина!»

Я погладил шею Тристана. Все понятно: Черноухов сторожит Машку где-то у входа. Какой — с гипсом! праздник.

Тристан проводил меня до детской площадки… Вот странно: и караула — нет, а такое чувство, что ты — в осаде.

Дома я сдал намученного жарой Тэтти под охрану Филимона.

В маленьком кафе на вокзале шумно, людно и скученно. Народ сидел на своих чемоданах, пялился в смартфоны и лениво прислушивался к диктору.

Отъезжающий курортник — это совсем не тот, что приехавший… «Новенький» — он безумно озабоченный, устало-радостный; часто — просто развязный, малость одуревший и с рюкзаком. А вот покидают нашу обитель почему-то всегда с чемоданами на колесиках + спортивная сумка через плечо.

Само кафе — переполнено, а вот под навесом — места были (может — потому, что навес не спасал от духоты и вечернего солнца).

ЕГО я увидел сразу…Такие всегда прячутся по углам (как нашкодившие дети…). И этот туда же… Сердце мне сразу подсказало: все, приплыли… Победный финиш — отменяется. Этот маленький, жалкий, скособоченный подвид человека — все испортил. Опозорил и себя и меня (вместе с моей миссией!..)

Правильно говорят: захотел сделать добро — перекантуйся, попустит.

…Его длинная жилистая шея, загоревшая в «Салониках» за старым вокзалом, ритмично сглатывала волнение. Потом он пришел ей на помощь — пару раз придушил своей корявой лапой. Глаза его остекленели. Сторожили вход с улицы. Я не сразу заметил рядом с ним — большой, красиво упакованный по всем статьям «заграничный подарок».

Ничего я не замечал, кроме покатой спины в дешевом старческом пиджаке (привет, мусорка!), и его раскиданных по столу, давно мешающих рук (привыкших возить тачку), а сейчас без нужды обтирающих ладони.