- Нет, Франц, мы не люди. Ты никогда не задумывался, как появился Первый колдун? У него ведь Учителя не было. Слушай, Франц. Первый из нас был, когда люди только научились добывать огонь. Дикие звери бродили у их пещер, были голод и болезни. Им нужна была жертва, чтобы умилостивить духов. Они выбрали его, вырезали его сердце и молились, чтобы боги или духи взяли его. Но вместо этого они вложили в него силу. Первый из нас был их инструментом, убитый ими против его воли. У него не было имени, не было дома, не было племени - люди лишили его всего. Разумеется, после жертвы, которую он принес, сила его стала огромна, как и власть. Он стал первым шаманом, первым жрецом. Он был велик, но никогда не забывай, что в самом начале люди отвергли его, отобрав у него то, в чем содержится суть человеческая - его сердце, его жизнь. Мы не люди, мы отвергнуты людьми. Но мы сильнее и приспособленнее. Большинство из нас выживут даже в этом аду, а после всего нам не нужно будет больше скрываться.
Гуннар замолкает, Франц не говорит ни слова. Наверное, думает Франц, Гуннар пытается убедить себя, что это правильно. Нельзя ведь быть таким чудовищем, всегда нужно какое-нибудь оправдание. Все ищут что-то правильное в своих действиях, быть злым просто так - страшно. Наконец, Гуннар добавляет так же спокойно, как и всегда:
- Я не собираюсь умирать и тебе умереть не позволю.
Глава 11
Калеб пьет дрянной кофе в аэропорту уже четвертый час, но даже это не портит ему настроение. Калеб не чувствовал себя таким вдохновленным, кажется, с того времени, как настоящее сердце билось у него в груди, и он проповедовал людям, говорил с их живыми сердцами, обращенными к Богу, говорил с ними языком Бога и для Бога.
Много времени прошло с тех пор, но лишь теперь все обрело в одночасье смысл и цель. Он, Калеб, ангельский посланник. Господь толкнул его на дорогу греха, потому что только грешник может свершить то, что ожидается от Калеба.
Все, что было с ним - было частью его судьбы, определенной заранее. Неверие, отчаяние, падение в бездну порока. Все было ради того, чтобы сегодня, наслаждаясь порошковой дрянью из автомата с так называемым кофе, он почувствовал себя избранным.
Господень посланник, похожий на ангела Шаул, велел ему очистить эту землю, как завещал однажды Господь. Вообще-то, если быть точным, Шаул поручил это Айслинн, предлагая воспользоваться его помощью.
Но Шаул ведь прекрасно знает, что именно Калеб готов сделать все, что в его силах. И именно Калеб обладает возможностью стать чистой Смертью. Думал ли он, что ему суждено стать одним из Всадников Откровения?
- И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли - умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными, - говорит Калеб. Айслинн поднимает на него взгляд, смотрит так, будто бы он вдруг начал рассказывать ей о политической ситуации в Восточном Тиморе или еще о чем-нибудь столь же актуальном.
Айслинн водит пальцем по краю своего стаканчика с кофе, все еще полного уже остывшего напитка. Вид у нее далекий и растерянный, оттого она кажется младше и уязвимее, почти совсем девочкой.
Ее зеленые, светлые глаза кажутся темными, как никогда. Может, дело в освещении, а может в том, что отчаяние поддернуло их странной дымкой.
Они уехали из Аменти последними, Айслинн стояла рядом с хрустальным гробом, будто из сказки вынутым, в котором лежал этот старик, бывший когда-то ее Учителем.
Айслинн не плакала, просто смотрела в его лицо, касаясь его, наверняка, холодной руки. Губы у нее были искривлены в болезненной улыбке. Никого уже не было рядом, один Калеб стоял чуть в отдалении, слушая, что она говорит.
Айслинн шептала:
- Я не знаю, что мне делать, папа. Как мне быть? Я не боюсь смерти, ты же знаешь. Но теперь, когда у меня появился шанс хотя бы еще раз услышать твой голос, я...
Тогда она замолчала на полуслове, замерла, плечи ее были болезненно сведены, будто охвачены спазмом. Айслинн развернулась к Калебу и сказала:
- Мы уходим.
И Калеб вспомнил, как сам читал проповеди о том, что значит страшный алтарь любви, к которому мы приносим наши души, нарушая заветы Господа ради языческого поклонения наших сердец.
Калеб всегда яростно осуждал слепую любовь, плодящую слабость и греховность. Разве не зло она хотя бы потому, что заставляет пылать, будто в адском пламени, души тех, кого коснулась.
Калеб говорил об этом с кафедры, но никогда не знал истинный смысл собственных слов. Он не любил так и не сталкивался с теми, кто так любил. Ему была знакома похоть, даже страсть. Но не это, разрушающее больше других, чувство.
Айслинн прошла вперед, в темноту, а Калеб еще некоторое время смотрел на гроб, а потом услышал голос, только ангельский голос Шаула. Будто бы золотое сияние разлилось у него внутри.
- Раз уж ты, Калеб, ничего никогда не делал из любви, тебе бояться нечего. Твой алтарь - алтарь долга.
