Габи наливает себе и Иштвану еще водки. Через открытую дверь она видит все, что творится в секционном зале. Раду и Кристания сбивают детекторы дыма, устанавливают алтарь, читают защитные заклинания. Кристания тоже не касается Раду, старается к нему даже не приближаться. Кристания деловито достает из сумки все для создания переносного алтаря: травы, свечки и кристаллы. Ужасно милый Нью-эйдж, думает Габи, опрокидывая еще рюмку водки. Иштвану она отвечает машинально, и, в конце концов, он спрашивает:
- Чего?
- А ты чего? - спрашивает Габи, изображая некоторую алкогольную враждебность. Она пьет далеко не каждую стопку водки вместе с Иштваном. Чаще Габи просто поддерживает иллюзию потребления алкоголя. Симулякр алкоголизма.
- Странный ты сегодня. Я говорю, понятия они там у себя в кабинетах не имеют, как простой народ живет.
- Точно, - говорит Габи. - Попрятались там у себя по кабинетам. Ничего-то про нас не знают.
- Да, - говорит Иштван. - Во-во.
- Только и мы про себя ничего не знаем, - добавляет Габи. - Зеркало лжет нам, как и все вокруг. Что мы такое? Что ты такое, Иштван? Ты можешь хотя бы представить, как устроен твой разум и твои чувства? Ты даже про себя ничего не знаешь, не говоря уж о других.
- Ну, - говорит Иштван. - Это ты загнул.
Габи едва удерживается, чтобы не засмеяться. Иштван внимательно слушает ее, считая своим собутыльником, и поглощает дешевую водку, пока за его спиной Раду и Кристания чертят буквы финикийского алфавита на полу и расчленяют труп за трупом. Им нужно сшить существо, абсолютно деффективное по своей природе, оттого они берут только больные органы. Габи видит, как Раду отпиливает голову у одного человека, может быть, он страдал раком мозга, а может, умер от аневризмы, пока Кристания вынимает больное сердце у другого. Они работают быстро и привычно, а степень абсурда только нарастает от их повседневного спокойствия.
- Иштван, - говорит Габи. - Вот ты вообще уверен в том, что видишь?
- Ну, - говорит Иштван. - Это-то разумеется. Вот ты, Имрэ, а вон...
Иштван оборачивается, указывая на Раду, запустившего длинные ногти внутрь чьего-то черепа, чтобы достать у трупа глаз.
- Морг, - заканчивает Имрэ спокойно. - Жмурики лежат, с ними-то что произойдет? Конечно, верю в то, что вижу. Мне вот платят, чтобы я смотрел.
Габи наливает им обоим еще водки, на этот раз опрокидывает стопку, морщится.
- Что ты как баба сегодня, - говорит Иштван, порицая Габи за нерасторопность в употреблении выпивки.
- Печень, Иштван, ноет, - говорит Габи, глядя, как Кристания укладывает распухшую, больную печень в полость живота своего будущего творения. Сколько трупов
им придется разорить?
Раду и Кристания сшивают существо, и Габи думает, насколько же оно будет несчастным.
- Не обращай внимания, - говорит Иштван. - Все равно помрешь, какая тогда разница?
- Как ты глубоко сегодня мыслишь, братан, - говорит Габи. - Хороший ты человек. Я тебя уважаю.
- И я тебя уважаю, - отвечает Иштван. Габи почти проникается к нему симпатией.
К тому времени как Раду и Кристания жгут на алтаре отрезанный кусок чьей-то матки, собирая пепел, Иштван уже прилично пьян, а Габи читает ему произведение великого венгерского поэта:
- Когда душа
Во мраке мечется, шурша,
Как обезумевшая крыса, -
Ищи в тот миг
Любви спасительный тайник,
Где от себя возможно скрыться.
В огне любви
Сгорят злосчастия твои,
Все, что свербело и болело,
Но в том огне
С проклятой болью наравне,
Имей в виду, сгорит и тело.
- За душу взяло, - говорит Иштван, бьет себя рукой по груди, всхрапывает, а потом падает головой на стол.
- Иштван? - спрашивает Габи, но Иштван только повторяет звук, исторгнутый прежде. Габи поднимается, идет к секционной. Ее знатно шатает, хотя выпила она немного. Раду и Кристания мажут пеплом сожжённой матки, как символа жизни, губы и глаза своего творения. Он должен быть не жив и не мертв, как объясняли Раду и Кристания, а это значит и жив, и мертв. Оттого они творят его вместе. Для Кристании это единственный шанс поучаствовать в творении, пусть и не правильном, ведь никакое творение жизни, где задействована Кристания не может быть настоящим.
Когда Раду касается одного глаза существа, смазав его пеплом, Кристания тут же касается другого. Швы не исчезают, но существо вдруг перестает казаться вещью, покрытой кровью. Даже до того, как оно шевелится, в нем появляется что-то, отличающее бессознательного человека от мертвеца. А потом оно шевелится, сначала чуть подергиваясь, вдыхает воздух, как младенец, но прежде, чем оно издает крик, Раду взрезает серпом собственное горло, склоняется вниз, так что кровь льется в рот существу, которое тут же принимается жадно ее глотать. Будь это существо до конца живым, отравленная кровь Раду убила бы его, оно не смогло бы ее носить.
Сцедив всю свою ядовитую кровь, Раду проводит кончиками пальцев по своей ране, заращивая ее. Габи переводит взгляд на Кристанию и видит, что она плачет. Плачет от счастья, слезы падают вниз, смывают склизкую кровь с лица существа.
