Какой станет Новая Англия без людей вовсе? Как долго продержатся оплоты их цивилизации вроде аккуратных низких мостов с перилами или подстриженных деревьев в парках, ухоженных машин с блестящими боками или магазинов "Все по 10 долларов".
Нет, Калеба совершенно не привлекает идея ядерной войны, которая уничтожит все, что создало человечество и большую часть того, что создала природа. Зато Калебу хотелось бы увидеть, каким будет мир без людей, но в остальном - прежний. Наверное, Калеба одолевает что-то вроде извращенного, вывернутого наизнанку страха смерти. Часто, особенно в детстве, Калеб представлял, как мир продолжается без него: все так же собирают урожай, все так же празднуют Рождество, так же смеются дети и болеют старики, и только он навсегда остановился там, в шести футах под землей, в абсолютной темноте и забвении. Калеба злила сама мысль о том, что будет кто-то другой, занявший его место, радующийся, вкушающий еду и воду, живой и теплый, когда он будет уже мертвый и холодный. Теперь Калеб хочет увидеть, как сам мир остановится, а вот Калеб будет продолжаться.
Айслинн смеется, а потом зачитывает нежным-нежным голосом:
- Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах.
И цветение слив в белопенных садах;
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род
И весна... и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.
Голос у нее ласковый, певучий, как будто слова ложатся на слышимую только самой Айслинн мелодию. Последние строки она произносит тихо и совсем печально, а потом завершает стихотворение таким же звонким смехом, каким начала.
- Хорошо, что ты вернулась, - говорит Калеб. - Чтобы цитировать мне классику. Занималась самообразованием все эти годы?
- Не совсем, но отчасти, - говорит Айслинн.
- Как ты жила все это время? - спрашивает Калеб. Откуда у нее такие дорогие туфли, косметика и одежда? Где она побывала?
- Немного не твое дело, - отвечает Айслинн. Она белозубо улыбается, нарочито широко и приветливо. - Давай поговорим о деле. Я путешествовала и собирала Ритуалы Общего Круга. Возможно, мы могли бы совместить мои знания и твою силу.
Калеб улыбается. Что бы она ни силилась показать, он нужен ей. Без него она не вернет своего дорогого Учителя. В нем заключается то, что ее спасет. И, видит Бог, она благодарна судьбе за то, что дала ему магию и вечную жизнь.
- Нет, Калеб, не настолько я в отчаянии, - говорит Айслинн. - А если ты хоть немного отвлечешься от своего раздутого, как пиявка эго, мы сможем поговорить о том, что действительно важно.
Калеб некоторое время молчит, потом берет бутылку шампанского, делает еще глоток. Он смотрит на Айслинн, будто не знает, можно ли ей доверять. Впрочем, ответ прост. Ему больше некому доверять. Уже много сотен лет.
- Мне нужен выход в телевизионную сеть. Или - радиоэфир. Для того, что я хочу здесь устроить, меня должны видеть как можно больше людей.
- Конечно, - говорит Айслинн. - Об этом я уже подумала. Завтра мы пойдем к той, которая научит нас одному фокусу. Я слышала о том, что возможно проделывать такие штуки и даже собрала несколько контактов. Просто не думала, что это когда-либо пригодится. Но выход в эфир не решает главной проблемы, Калеб. Ты не способен пробуждать в людях веру по телевидению. Даже ты сам считаешь, что твой друг Барни или как его там, справляется лучше тебя.
- Он мне не друг.
Айслинн возводит глаза к потолку, наливает себе еще шампанского, так же грубо и небрежно как наливают, скажем, пива.
- Но я понял, что ты имеешь в виду, - фыркает Калеб. - Просто я подумал, что если смогу, скажем, поместить свое сознание в спутниковую сеть, то это уже не запись, которая не имеет силы. Это я сам, говорящий со всеми людьми напрямую. Между нами не будет дистанции. Не меня будут показывать, а я буду там.
- Имеет смысл, - говорит Айслинн. - Но хватит ли тебе силы распространить свое Слово на всех смотрящих и слышащих?
- Ты так и будешь меня критиковать? Заметь, твое собственное Слово не так уж полезно в ситуации, в которой мы оказались.
Айслинн смотрит на него своими темными от чего-то неясного, зелеными глазами, а потом говорит:
- Почему-то у меня нет печали по этому поводу.
Ночью Калебу снятся странные, тревожные сны. Будто бы он в родном своем доме, который оставил давным-давно, бродит, пытаясь кого-то найти. Калеб не помнит, кого именно и даже не помнит, зачем. Мысль просто бьется у него в голове, и он принимает ее, как часть себя. Он кого-то ищет. Может быть, это мама? Нет, мама давно ушла. Может, отец? Но и он ушел, так и не дождавшись, когда Калеб получит сан.
