– Живы, живы все, служивые! Тихо у нас! И драка уж покончилась! Сами разобрались!
– Сами? А пожар? – недоверчиво огляделись те.
– И пожара нет! У печи угол проломился, незадача вышла…
– Это как «проломился»? Да как вы печь-то разнести умудрились, черти?! – опешили солдаты. – Ну, дела-а… Ефимка! Силин, твоя работа, что ль? Охти, да на кого ты похож-то…
Ефим не ответил. Он уже пришёл в себя и сидел в сугробе, низко опустив встрёпанную голову. По его лицу бежала, капая в снег, чёрная в лунном свете кровь. Ефим не вытирал её. До Антипа доносилось его хриплое, тяжёлое дыхание.
Когда к бараку подскакал на своём аргамаке Брагин, пожар уже был потушен, спёкшиеся кирпичи выкинуты во двор, а барак выметен. Дым больше не шёл: Антип Силин выплеснул в чадящую печь одно за другим три ведра воды, тщательно выгреб прогорелые угли и деревяшки и теперь озабоченно ходил вокруг снесённого угла.
– Бунтовать взялись? – коротко спросил Брагин, спешиваясь и проходя сквозь ряд солдат.
– Никакого бунта, ваша милость! – Берёза неторопливо поднялся с заиндевелого крыльца. – Так… Мужики пошумели малость. Печь вот покорёжили… Так Антип божится, что нынче же поправит!
– Как есть поправлю, – раздалось из сеней, и Антип, весь в саже и запёкшейся крови, вышел на крыльцо. – Вы простите, Афанасий Егорьич, не особо хорошо вышло… Так починить можно! Кирпичи-то почти все целы, а глины гожей на заводе можно взять. Коли дозволите, так прямо сейчас и сделаю на живульку – хоть чтоб ночь переспать. А завтра уж починю как положено.
– Это ты кулаком расколотил печь? – с невольным уважением спросил Брагин. Антип смущённо пожал плечами.
– Стало быть, так.
– Брешет он, это я разбил, – сквозь зубы отозвался Ефим, который по-прежнему сидел в сугробе у ворот. Рядом вытянулись двое солдат, глядевших на него с опаской.
– Чем же тебе печь не угодила, Силин? – серьёзно спросил начальник завода.
– Не по ней метил. – Ефим встал, качнулся к Брагину. На его разбитых губах была странная усмешка. Конвоиры встревоженно шагнули было за ним, но Ефим с досадой отмахнулся.
– Да не сделаю я ничего, дурни… Всё уж. – Он тяжело взглянул на Брагина. – Пороть прикажете, ваша милость?
– Не мешало бы, – помолчав, сказал тот. – Только, по-моему, с тебя уже хватит. Но в следующий раз, если вновь учинишь драку с порчей имущества, – видит бог, велю отстегать. Куда вот тебе теперь работать? Хоть кости целы?
– Руку выбил. Ничего… Завтра на работу выйду.
– Покажи.
Ефим молча поднял кулак. Даже в тусклом лунном свете было заметно, как распухла и посинела кисть. Костяшки пальцев были разбиты в кровь.
– Шевелить можешь?
– Навроде…
– Умывайся и марш в лазарет. Там ещё не спят, Михаил Николаевич посмотрит. – Брагин повернулся и, тяжело переваливаясь, зашагал к лошади. На полпути обернулся: – Астапов! Антипа Силина проводи до завода. Пусть найдёт глину и приведёт печь в порядок. Егоров, этого Анику-воина – в больничку.
– Не пойду никуда!!! – взвился Ефим.
Но Брагин, будто не слыша, вскочил в седло и неспешно поехал прочь со двора.
– Не дури, парень, – негромко сказал кто-то за спиной Ефима. Он резко обернулся, готовый ударить любого, – и увидел Берёзу. – Не зли начальство, оно у нас подходящее! И так дёшево отделался! На Зерентуе аль на Каре тебя бы сейчас растянули да два ста горячих всыпали. А то и полтыщи. Не дури, уважение имей! Не то всем острогом отметелим, долго помнить будешь!
С минуту Ефим и атаман мерили друг друга взглядами. Затем Силин отвернулся. Глухо сказал:
– Чёрт с вами…
Ни на кого не глядя, он медленно пошёл к воротам. За ним, с опаской перехватывая ружьё, засеменил караульный. Каторжане молча глядели им вслед.
Оказавшись на протоптанной тропинке, ведущей к лазарету, Ефим обернулся к конвойному и попросил:
– Дядя Егоров, шёл бы ты досыпать! Я и сам доберусь, дорога известная. А опосля назад приду.
– Не положено! – заспорил Егоров. – А ну как сбегишь по дороге, чёрт бешеной?
– Куда? – без улыбки поинтересовался Ефим. – По сугробам через всю Сибирь в Расею-матушку?.. А и захочу сбежать – ты, что ль, меня удержишь, инвалидная рота?
– И то правда, – поразмыслив, согласился Егоров. – Только смотри у меня, без глупостей каких!
– Не боись. Спасибо. Ступай.
Оставшись на тропинке один, Ефим поднял голову. Кровь на лице уже запеклась, не заливала глаза, и какое-то время парень смотрел на белую ледяную луну, повисшую над заводом. Далеко, в тайге, выли волки, пронзительно и тоскливо. Им отвечала испуганным брёхом заводская собака. Ефим мотнул головой. Поморщился и зашагал к лазарету, в душе отчаянно надеясь, что там уже все спят.
