– Ха, милая моя! Ты им теперь только моргни – на край света донесут, не поморщатся! Тоска ведь смертная здесь по вечерам… Одна забава – карты да песни, так ведь мало кто умеет-то! А уж сказки по-настоящему сказывать – это и вовсе не повстречать! Так что мы им тут с тобой – главная забавуха!
Цыган Яшка уже был здоров, вновь закован, ходил хромая – и был отправлен начальством на завод. Изредка Катька передавала Устинье весть о том, что братья Силины живы и здоровы, работают, и начальство ими вполне довольно. Устинья спокойно выслушивала, кивала, молчала. Катька недовольно сопела. Несколько раз пыталась от души высказаться, но прохладный взгляд подруги останавливал её на полуслове.
Ефим не появлялся, не передавал ни приветов, ни поклонов. Устинья не ходила в мужской острог. Однажды в лазарет заглянул Антип Силин, и они с Устей долго, тихо и грустно говорили о чём-то, пока Катька в сенях забалтывала Антипова конвоира: «А будет тебе, вскорости, родненький, большая от начальства награда и в чину повышенье, да ещё какая-то краля ждёт… Не жена, нет… А только счастливый будешь, и всё шито-крыто окажется! Ты мне верь, я-то знаю!» О чём говорили Антип и Устинья, она после так и не дозналась: оба молчали.
А потом появилась Жанетка, прибывшая на завод с новой партией. Это была московская девица «из заведения», попавшая на каторгу из-за того, что в бордельной драке хватила бутылкой по голове важного государственного чиновника. Голова оказалась некрепкой. Слуга отечества отправился на тот свет, а Жанетка – по Владимирке. Это была красивая, наглая и шумная девка лет двадцати с роскошной грудью, которую не мог спрятать даже грубый сарафан, с вьющимися от природы каштановыми кудрями, с нахальными, всегда презрительно прищуренными глазами и коротким ножевым шрамом на щеке: след давней драки по ревнивому делу. В женском остроге её побаивались. Жанетка не задумываясь бросалась в свару по самому ничтожному поводу, била сильно и не жалея, а когда её оттаскивали, вопила и ругалась так, что было слышно, по уверениям очевидцев, даже в карских рудниках. Не боялась её только Катька, которая сама была способна разбить в кровь чью угодно физиономию. Жанетка, видимо, чувствовала это и не рисковала связываться с лихой цыганкой: обе смутьянки держали вежливый вооружённый нейтралитет.
Пакт о ненападении первой нарушила Катерина – в тот день, когда стало известно, что Жанетка по ночам бегает к Ефиму Силину. Тайны из этого никто не делал. Жанетка сама хвасталась тем, что прибрала к рукам «этакого кавалера видного». Сидя по утрам на нарах в женском остроге, она потягивалась в нарочитой истоме:
– Ох, девки, хорошо-о-о… Я такого и в городе не пробовала, не довелось! Хлипковаты тамошние аманты-то! Стоило из-за этого в Сибирь прогуляться! Дура ты, Устька… Пошто ломалась-то? – с почти искренним сочувствием поинтересовалась она у Устиньи, которая, не меняясь в лице, снимала с верёвки у печи пучки сухих трав. – Свято место пусто не бывает, гожий мужик на дороге долго не проваляется! Кого строила-то из себя? Он, бедный, без бабы вовсе изголодался, а мне нешто хорошему человеку жалко? Приголубила по доброте сердечной… Ну и сама плезир получила такой, что и не ждала не ведала! А ты, засуха, фершалом утешайся! На безрыбье и рак годится! Что Ефимушке с тебя-то?.. Ой, девки, каково худо, когда баба – дура и счастья своего не понимает! Вовсе тогда…
Договорить Жанетка не успела: мимо пронёсся короткий ураган, и утробно рычащая Катька залепила счастливой любовнице кулаком в переносье. Поднялся вой, визг, крики. Катька с Жанеткой, сцепившись, покатились по полу. Когда через минуту в барак вбежали солдаты, цыганка уже сидела верхом на поверженной противнице и, зверски оскалившись, молотила её кулаками. Женщин растащили. Катька отделалась синяком и вырванным клоком волос. Жанетка же была вся в крови и лишилась двух зубов. Катьку уволокли в «секретку», и в женский острог цыганка вернулась лишь четыре дня спустя. Устиньи ещё не было: она задерживалась в лазарете.
Войдя, Катька первым делом нашла глазами Жанетку и сквозь зубы холодно предупредила:
– Ещё хоть раз, изумрудная моя, язык свой змеячий при Устьке распустишь – убью! Не шутя говорю, пусть люди слышат. Ножом до сердца достану враз. Мне не впервой.
– Да что тебе опосля этого будет-то, родная? – подбоченилась Жанетка, оскаливаясь чёрной дыркой на месте передних зубов.
Катька в ответ улыбнулась так, что каторжанкам сделалось нехорошо.
– Худо будет. Да только ты-то этого, ласковая моя, не увидишь! Вовсе ничего уже не увидишь, кроме крышки гробовой да червей могильных. – Она подошла вплотную к Жанетке всё с той же недоброй улыбкой на лице, и та невольно отшатнулась. – Я, девочка, сказала, а ты меня услышала. И люди вокруг слышали. Подолом тряси сколь хошь, за это не тебя бить надо… Но упаси тебя Христос хоть слово Устьке сказать! Порешу.
– Дура бешеная… – процедила Жанетка, но было видно, что она испугалась.
