– Не-а. Леха, мир праху его, о своей личной жизни даже не заикался. Он был вещью в себе – если ты понимаешь, о чем я. А слухами земля полнится, надо только ушки иметь.
– Давай вернемся к двадцать третьему марта.
– Охотно, – соглашается Финик.
– Итак, в тот вечер Алеша был у тебя. Он собирался здесь переночевать, а утречком отправиться на работу. Но внезапно передумал и помчался к Кате. Верно?
– Ну. Она звякнула ему на сотовый. Леха тотчас собрался и усвистал.
– А почему ты решил, что звонила Катя?
– Ты провоцируешь меня на банальность. Так получай, фашист, гранату от советского солдата! Леха кричал в трубку: «Катенок! Катенок!..» Это тебя не убеждает?
– Другой бы на моем месте возразил так: Алеша мог общаться по мобиле с некой феминой, называя ее котенком. Но ты прав. Я разговаривал с Катей. Она подтвердила, что в это время звонила Алеше и назначила ему встречу.
– Что и требовалось доказать, – Финик, как вещий Боян, проводит лапой по струнам, и они звенят разноголосо и тревожно.
– Как раз в тот вечер Алеша сказал Кате, что (по ее словам) у него скоро появятся деньжонки, и немалые. Тебе он нечто подобное не говорил?
– Погоди-ка, – чешет волосатую репу Финик. – А ведь действительно он что-то этакое произносил. Когда, не помню, у меня вообще память хреновая, особенно на даты и цитаты.
– Он объяснил, как добудет это бабло?
– Н-нет. Точно нет. Такие вещи не забываются. К тому же, повторяю для непонятливых, Леха вроде был парень открытый, но – если не хотел о чем-то трепаться – клещами не вытянешь.
– А ты не поинтересовался, откуда у него вдруг появятся деньжонки?
– Я не любопытен. Ко мне на огонек разные человечки забредают, вроде тебя. Сам не пойму, чего их сюда тянет? Как пчелы на мед. И интеллектуалы, и бывшие зеки. И тишайшие обыватели, и бедовые экстремисты. Если кому-то нужна крыша над головой – остаются ночевать. Не квартира, а постоялый двор для неприкаянных сердец. Каждого накормлю, напою, спать уложу. Но в душу никому не лезу. Табу. Если же кто-то сам выворачивается наизнанку, стараюсь поскорее забыть, иначе башка взорвется нафиг. Слава богу, память куриная. Я и вчерашние-то события выкидываю из мозгов, очищаю мозжечок от разного дерьма. А уж то, что случилось… погоди… дней десять назад, аж двадцать третьего марта…
Выбравшись из трехэтажного жилища Финика, в котором горят едва ли не все окна, Алеша в темноте добирается до магистрали, соединяющей центр города и аэропорт. Она едва освещена и кажется бесконечной черной рекой. На ее противоположной стороне неровной полосой чернеет лес, и в вышине, над вершинами неразличимых деревьев ярко сияет месяц. Время от времени мимо Алеши, полыхая огнями, с гулом проносятся многотонные фуры.
С трудом поймав попутку, он летит на центральную улочку имени Бонч-Бруевича.
Здесь как всегда людно. Тусуется молодежь. Едва он подходит к парной металлической скульптурке (замершие в беззвучном танце барышня и гусар), как возле него, смутно светясь белой курточкой, появляется Катя.
– Я вырвалась буквально на минутку… Родной мой!
Они долго целуются, точно каждый вдыхает в себя другого.
– Вот и разговелись! – счастливо хохочет Алеша. – Сколько ж лет мы не целовались, Катенок?
– Не будем вспоминать, не надо, – просит она, прикасаясь пальцем к его рту.
– Ну, надумала? – жадно спрашивает он. – Слушай, Катенок! Мы будем жить за тысячи километров отсюда. Среди людей, которые о нас слыхом не слыхали. Мы покончим со своим дурацким прошлым! Сожжем его и развеем прах по ветру! И Завьялов тебя не найдет, клянусь! Я железно договорился с одним большим-пребольшим человеком. Предлагает место пресс-секретаря. И для тебя там найдется дело, клянусь… Поехали, Катенок! Начнем жизнь с начала, с самого нуля! Завязываю с дерьмовой журналистикой. Надоело быть обслугой: чего изволите? Наелся собственного вранья до рвоты.
– А пресс-секретарь – не обслуга, Алешенька?
– Пусть так. А все же лучше, чем журналюга. На первое время баблосы у нас есть. Свою комнатенку я продал и отныне свободен, как ветер.
– Если я правильно поняла, мы купим квартиру на те деньги, которые ты выручил от продажи своей крохотной комнатенки. Там, куда ты меня зовешь, такое дешевое жилье? – в голосе Кати недоверие и холодная ирония.
– Не волнуйся, Катенок, деньжата будут. На днях я соберу дань с нашего городишки. А потом – новая жизнь с чистого листа!
– Извини, но это звучит как фраза из гангстерского боевика… Мне пора. Мы скоро увидимся и вместе подумаем о твоем предложении.
– Когда?
– Через три дня. Обещаю.
– Ты опять ускользаешь из моих рук! Ты любишь меня, а принадлежишь Завьялову.
– Алешенька, любимый мой, я – кошка, которая гуляет сама по себе. И принадлежу только себе самой.
– Ты стала циничной, Катенок.
– А это – результат «трогательной заботы» окружающих. В том числе и твоей, Алешенька.
– Куда ты сейчас? Домой? К Завьялову?
