– А зачем? – удивляется она. – В Алешиных вещах наверняка нет ничего ценного… Впрочем, я и чемодан и сумку не открывала… Честное слово!
Она краснеет, сжимается и смотрит на меня почти с ужасом, точно ждет, что я внезапно схвачу ее за волосы и поволоку в ментовку. В расширившихся карих глазенках вопрос: неужели я сделала что-то не так?
– Вы мне позволите в этих шмоточках покопаться? – я раздвигаю рот в самой любезной улыбке, на какую только способен. И в которой – чувствую сам – есть нечто волчье, что меня нисколько не красит.
Страх в ее глазах рассасывается. Успокоившись, она пожимает полными плечиками.
– Пожалуйста. Только, поверьте, ничего интересного не обнаружите…
Вечером того же дня продолжаю знакомство с тихой мышкой (которую, кстати, зовут Раисой), но теперь уже в ее норке. Девочка проживает вдвоем с мамашей в приземистой «хрущобе», в такой чудесной вылизанной квартирке, что, однажды здесь побывав, хочется вернуться снова – или вообще никуда не уходить.
В этой квартире имеется все, что – наверное – требуется по-настоящему интеллигентному человеку. Шкафы в гостиной под завязку забиты книгами. У окна благородно поблескивает коричневое пианино. На стенах картины – не подлинники, конечно, всего лишь постеры, зато в каких рамах, ребята! И какие авторы: Врубель, Ренуар, Караваджо, Гоген, Пикассо, Валентин Серов! За годы, проведенные с Анной, я кое-чего поднабрался, суперклассику узнаю с первого взгляда.
Раисина мамаша – худая, плоская, томная, с восточного типа лицом. Она напоминает инфернальную Пиковую даму, ту самую, от которой забубенные картежники шизеют и оказываются в дурке под надзором грубых санитаров.
Намертво вцепившись в меня, она принимается монотонно повествовать о том, как пятнадцать лет назад умер ее муж, оставив с шестилетней дочкой на руках. Как она могла бы снова выйти замуж, но не хотела, чтобы у Раюси был отчим. А ведь – были! – были претенденты на ее любовь, и какие!
При этом она окидывает меня оценивающим взглядом.
Раиса приволакивает в комнату сильно потертый рыжеватый чемодан и немалых размеров черную матерчатую сумку. И еще раз клятвенно заверяет, что даже не пыталась сунуть туда нос.
Охотно верю.
Мамочка меняет тему. Теперь она трындит об Алеше.
Под ее монотонное гудение вынимаю шмотки и укладываю на диван.
Сижу на стуле, прислонив к его спинке свою джентльменскую, кое-где покарябанную трость, и занимаюсь скучным и малопочтенным делом.
Сначала неторопливо опорожняю сумку, потом принимаюсь за чемодан. С ним приходится немножко повозиться, потому что ключик от него Алеша, похоже, держал при себе, а убийца очистил Алешины карманы и выгреб все, в том числе и ключ. Но я, проявив некоторые примитивные навыки, отмыкаю чемодан вязальной спицей.
Не стану перечислять всего, что вытащил из сумки и чемодана. Не буду вообще ничего перечислять. Я выуживал и шмонал Алешины манатки, а сам печалился: Алеша исчез, как будто и не было, осталась только его оболочка. Когда-то она, как могла, защищала хозяина от холода и небесной влаги, была его другом и хранителем. И вот его нет, а она вроде бы жива…
На тщательный осмотр уходит около получаса. Наконец, откинувшись на спинку стула и глядя на Раису снизу вверх, спрашиваю:
– Вы так и не намерены сообщать ментам об Алешиных вещах?
Она покаянно опускает голову. Темные волосы гладко зачесаны назад, и посредине – трогательный пробор.
– Зря. Это, возможно, сокрытие важных улик. Не собираюсь пугать, но предупреждаю: чревато.
Она прижимает ладошки к груди.
– Пожалуйста, пусть они побудут у меня – хотя бы еще какое-то время!
Я мог бы спросить, зачем ей это нужно? Но только смущенно и неловко усмехаюсь и говорю:
– Я возьму одну вещицу к себе домой. Через три-четыре дня верну. А уж вы сами решайте, что со всем этим делать…
Оказавшись дома, торопливо раздеваюсь, двигаю на кухню, выуживаю из холодильника бутылочку, падаю на стул и выдуваю пиво – до донышка, с такой жадностью, точно дня три во рту не было ни росинки.
И только потом бережно-бережно достаю из пакета маленький ноутбук (такой еще называют нетбуком), который оказался среди Алешиных вещей. Когда-то беленький, точно игрушечный, он со временем посерел и покрылся царапинами.
Включаю его, чуть не дрожа от возбуждения, быстренько пробегаюсь по папочкам, подпапочкам, файлам, отыскивая хоть какую-нибудь зацепку.
И не нахожу.
Пораскинув мозгами, достаю сотовый и набираю номер Акулыча.
– Просьба, Акулыч…
– Ну-ка, ну-ка, – поощряет он меня.
– Алексей Лужинин говорил перед смертью (и тому есть свидетели), что у него водится кое-какое бабло. И действительно, энную сумму он получил, продав свою комнату в «брежневке». Но имеются сведения, что он собирался уехать с любимой подругой Катей в другой город. Значит, деньжонок у него было достаточно, чтобы купить квартиру. Хотя бы однокомнатную. Так что Алеша наверняка открыл счет в банке. Или даже пару-тройку счетов.
– Пошукаем. Чего ишо?
– Вроде все.
– Тады гуд бай, охламон…
