Пока пассажиры чесали языками снаружи, проводники не бездельничали. В наше отсутствие спальный вагон преобразился. Вместо рядов мягких диванчиков нас встретил узкий проход, окруженный с обеих сторон темными бархатными занавесками. За этими занавесками находились наши кровати: верхние опустили из потолочных шкафов, а нижние сложили из сидений.
Зрелище было не слишком веселое: когда мы уходили, вагон напоминал длинную гостиную, теперь же он превратился в тесный и душный мавзолей.
Но настоящая гробница находилась перед нашим пульманом, в багажном вагоне. Быстро разнесся слух, будто железнодорожники поместили туда тело проводника багажного вагона… засунув его в большую кастрюлю из кухни вагона-ресторана.
«Что за чушь», – едва не вырвалось у меня, когда я услышал эту новость от Хорнера, который к тому же многозначительно поднял брови и подмигнул, словно рассказывал не вполне пристойный анекдот. Конечно, тело помяло при падении, но в кастрюлю его не засунешь. Тут нужна по меньшей мере ванна.
Я придержал язык из уважения к проходившим мимо дамам. «Тихоокеанский экспресс» уже набрал ход, и наши попутчики готовились ко сну. В результате мимо нас двигался сплошной поток женщин, направляющихся в дамскую комнату (куда Густав ненадолго заглянул сегодня) и возвращающихся оттуда.
Как выяснилось, путешествие в спальном вагоне имеет неожиданную интересную сторону, о которой я и не подозревал: ослабление общепринятых правил приличия. Большинство дам переоблачились в ночные рубашки, надев поверх лишь тонкий халатик или накидку, и мне приходилось тщательно скрывать, насколько смущают меня волнующие виды.
Мой брат был неспособен к подобному лицедейству: он даже не скрывал ужаса и продвигался по проходу бочком, уткнувшись лицом в занавески и прижав руки к бедрам, чтобы ненароком не дотронуться до женского тела.
Старый направился в туалет в головном конце вагона – предварительно убедившись, что это мужской туалет, – мне же было велено следовать за ним, но сначала достать с полки наш саквояж. Однако Хорнер уже пустил язык в галоп, и ускользнуть от болтливого соседа было не так-то легко.
– Готов поспорить, «Тихоокеанскому экспрессу» конец, – вещал коммивояжер. – Он должен ходить до октября, пока не закроется выставка, но вряд ли выкарабкается. Банда Лютых ограбила самый первый поезд в мае, а теперь бродяга убивает одного из железнодорожников! Когда об этом узнают, никто не поедет на экспрессе, даже даром и с доплатой.
– А я вот не уверена, – возразила миссис Кир. Она все еще была в дневном наряде, поскольку Хорнер вовлек ее в разговор до того, как дама успела сбежать в ватерклозет. – В конце концов, что одному опасность, другому развлечение. Не думаю, что ограбление и несчастный случай отпугнет так уж много пассажиров. Посмотрите хоть на меня: я сама была на том первом поезде до Чикаго и видела Барсона и Уэлша собственными глазами. И все же поехала снова.
Я и не подозревал, что рот у Хорнера открывается настолько широко: челюсть отвисла так низко, что можно было бы закатить в горло пончик.
– Вы были на экспрессе, когда… о, простите нас, мисс Кавео. Вам достаточно места, чтобы пройти?
Мне с трудом удалось удержать взгляд на уровне глаз юной леди, когда она присоединилась к нам. По плечам я видел, что Диана переоделась в ночную рубашку с рюшами и кружевами, и было нелегко преодолеть искушение взглянуть ниже.
Мы расступились, чтобы дать соседке пройти на свое место, причем невозможно было не заметить, что Хорнер, в отличие от миссис Кир и меня, отступил не так уж далеко. Однако мисс Кавео вовсе не спешила скрыться за шторками на своей полке, а вместо этого задержалась в проходе.
– Обсуждаем волнующие события дня?
– Да, мисс, – ответил я. – Правда, мы не открыли бы вам ничего нового, ведь вы сами были снаружи и все видели.
– Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что я вела себя неподобающим для леди образом? – Она произнесла эти слова с улыбкой, однако тон предупреждал, что отвечать следует осторожно, если не хочешь лишиться расположения дамы.
– О нет. Просто рад, что с вами ничего не случилось, когда вокруг засвистели пули.
– Мистер Хорнер тоже очень переживал. Когда раздались выстрелы, он сразу бросился на меня, повалил на землю и улегся сверху. Закрыл меня своим телом.
Хорнер прижал обе руки к сердцу и поклонился настолько низко, насколько это было возможно в тесном коридоре.
– Любой джентльмен на моем месте поступил бы так же.
– Воистину, не перевелись рыцари на свете, – сухо заметила мисс Кавео.
– Воистину, – поддакнула миссис Кир, и обе женщины слегка усмехнулись.
– А вы с братом были в самой гуще событий, – повернулась ко мне мисс Кавео.
– Густав любит погуще, это да.
– Это что, его профессия? – спросила миссис Кир. – Или, скорее, хобби?
– Да-да, чем вы оба вообще занимаетесь? – встрял Хорнер.
На мне скрестились три вопрошающих взгляда. Я судорожно искал выход – то есть придумывал правдоподобную ложь, – но тут раздался знакомый резкий окрик:
– Отто!
Я обернулся и заметил в дальнем конце вагона Старого, причем вид у него был раздраженный.
– Прошу меня извинить. Кажется, мамочка зовет.
Я отдернул занавеску у нашей полки, схватил саквояж и поспешил прочь по проходу. Прежде чем удалиться на достаточное расстояние, я успел услышать, что Хорнер снова перевел разговор на встречу миссис Кир с Лютыми. Он настаивал, чтобы мисс Кавео осталась и вместе с ним выслушала рассказ – скорее всего, чтобы полуодетая юная леди не ускользнула к себе на полку.
Ближе к концу вагона мне преградила путь пара в одинаковых ночных рубашках: мальчишки-близнецы, которые сели на поезд со вдовой в трауре. Вполне симпатичные, лет шести, с круглыми, как у бурундучков, щеками, блестящими глазами и такими пышными золотистыми кудрями, что, пожалуй, сорванцы могли бы прятать в них рогатки и лягушек, и мать нипочем бы не нашла.
– Тебя как зовут? – спросил меня один из них.
– Отто. Но друзья называют меня Верзила Рыжий. А вас как звать?
– О-о, – протянул один близнец.
– А-а, – подхватил второй.
Мальчишки переглянулись с разочарованным видом.
– Я Марлин. А он Харлан, – сказал тот, что заговорил первым.
– Мы слышали, Берл Локхарт едет с нами в поезде, – добавил его брат. – Подумали, вдруг это ты.
– Спасибо, ребята, это большая честь. Но я не пинкертон. – Я показал за спину большим пальцем. – Но насчет Локхарта все правда. Он вон там, сзади. Малый в клетчатом костюме и с прической наподобие енотовой шапки. – Я наклонился и понизил голос: – Он едет под чужим именем, понимаете? Всем представляется Честером К. Хорнером. Но, уверен, если как следует попросите, Берл покажет вам свои шестизарядные револьверы.
– Вот это да! – сказал Марлин.
– Идем! – сказал Харлан.
Они протиснулись мимо меня и устремились назад по проходу.
– Я уж думал, ты сквозь пол провалился, – сказал Густав, когда я подошел к нему. Брат стоял последним в очереди в туалет, хотя его наверняка бы пропустили вперед – он был бледен и покрыт испариной. Его снова мутило.
Поймав мой испытующий взгляд, брат поспешил отвернуться к тому, кто стоял перед ним в очереди: доктору Гэ Ву Чаню.
– Ведь вас же так друг другу и не представили, не так ли? Доктор Чань, это мой брат, Отто.
– Здорово, док.
Я ожидал поклона, на который сразу ответил бы, и тогда мы могли бы столкнуться головами, что неизменно случается с комическими китайцами на представлениях в мюзик-холлах. Однако вместо этого доктор Чань протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями. Косичку он не носил, а по тому, что носил, – темному костюму, очкам в проволочной оправе, начищенным до антрацитового блеска ботинкам – его можно было бы легко принять за родовитого плутократа, чьи предки прибыли в Америку на самом «Мэйфлауэре», – если, конечно, не обращать внимания на глаза.
– Рад знакомству, – сказал Чань, и это прозвучало искренне. Когда ты единственный китаец в поезде, битком набитом белыми, наверное, будешь рад всякому, кто заговорит с тобой, а тем более пожмет руку. – Я как раз говорил вашему брату о некоторых известных мне средствах от…
– Да-да… спасибо, док, – перебил Густав. Он кивнул на проход в нескольких футах от нас, за которым находился передний тамбур, а дальше – багажный вагон. – Наш друг Локхарт, кажется, так оттуда и не выходил.
Чань напрягся.
– Всё так и есть. Мистер Локхарт до сих пор там, – неохотно согласился он, как будто мой брат затронул тему, недопустимую по правилам этикета. – А откуда вы его знаете?
– О, пожалуй, можно сказать, что мы коллеги, – отмахнулся Старый от вопроса, будто от пушинки на рукаве. – Вы из Чикаго едете?
– Да, – кивнул Чань, все еще настороженно. – Я провел там всю весну, готовился к Колумбовой выставке. Вы, может быть, слыхали о нашей пагоде? Китайская экспозиция.
Мы с Густавом кивнули. Последние месяцы я читал брату вслух статьи о выставке из журналов и газет, а Хорнер и миссис Кир вспоминали о чудесном китайском храме, который там посетили.
– Я один из организаторов, – сказал Чань, и в его сдержанном тоне звучала гордость. – Планировал провести там все лето и руководить работой павильона. К несчастью, возникло личное и довольно срочное дело, которое требует моего присутствия в Сан-Франциско.
– Но с Локхартом вы встретились только в Огдене.
– Ваша правда, – медленно проговорил Чань, явно встревоженный осведомленностью моего брата о его передвижениях. – От Чикаго до Огдена меня сопровождал другой коллега мистера Локхарта, а он будет моим спутником до конца поездки.
– Ясно, – сказал Старый.
Мне, кажется, тоже стало все ясно. Пусть железные дороги и построены главным образом на горбу китайцев, это вовсе не значит, что сами китайцы могут свободно по ним ездить. Скорее наоборот: на пути экспресса лежат городки, где убийство наглого «желтого дьявола» сочтут похвальным и общественно полезным поступком.
Мы с Густавом ни к кому не питали подобной ненависти, потому что наши родители были рьяными аболиционистами и не терпели разговоров о превосходстве или неполноценности одних, других или третьих. Правда, по причинам, так и оставшимся неизвестными нам, наша добрая старая
Как бы то ни было, вовсе не нужно самому испытывать чувства, чтобы уразуметь их, и я понимал, что китайцу, если он торопится и располагает деньгами, остается одно: нанять пинкертонов, чтобы путешествие прошло гладко.
– Ну что ж, удачи в вашем «срочном деле», – сказал Густав. – У меня остался еще один последний вопрос, и мы пойдем.
– Пойдем? – Я не знал, что мы с братом куда-то идем: мне казалось, что мы посетим туалет, а затем сразу завалимся спать.
– Вы, случайно, не видели, не выходил ли кто из этой двери прямо перед тем, как сработали тормоза? – спросил Чаня Старый и снова кивнул на проход в багажное отделение. – Или, может, сразу после.
Китаец пожал плечами.
– Нет. Я не смотрел в эту сторону. Перед тем как мы остановились, я читал. А потом глядел в окно, высматривая бандитов, как и все остальные.
– А Локхарт? Он уже вернулся на свое место к тому моменту, когда поезд остановился?
Чань нахмурился, и на секунду мне показалось, что братец все же перешел границы и терпение доктора лопнуло. Но когда тот заговорил, я понял, что злится он не на Густава.
– Нет. Мистер Локхарт так и не вернулся.
– Скажите на милость, – заметил Старый… и вдруг замолчал. Он просто остекленело пялился на доктора, как будто тот его загипнотизировал.
– Пойдем? – позвал я.
Это разрушило оцепенение.
– Спасибо, док, – сказал Густав. – Доброй ночи.
– Мистер Холмс… могу я тоже задать вопрос? – спросил Чань. Не дожидаясь ответа, он торопливо и нервно продолжил: – А почему вы интересуетесь этим делом?
– Что ж… пожалуй, хватит уже тянуть вола за хвост, а?
Показав свою бляху на путях, Старый убрал ее обратно в карман, но теперь извлек ее снова и приколол к жилету. И кивнул мне в знак того, что я должен последовать его примеру.
– Мы железнодорожные сыщики, – провозгласил он – чересчур самодовольно, как мне показалось.
Я положил наш саквояж на пол и, достав свою медную звезду, приколол ее к рубашке, после чего тихо кашлянул.
– Вверх ногами, – прошептал я братцу.
Старый хмуро глянул на свою грудь и начал возиться с бляхой.
– Ладно, – проворчал он, укрепив звезду как следует, – пойдем.
– Пойдем? – в который уже раз спросил я.
– Работать, – наконец соизволил объяснить Старый.
Он подхватил саквояж и зашагал прочь. Я поспешно пожелал ошеломленному Чаню доброй ночи и последовал за братом.
– Закрой за собой дверь, – велел Густав, когда мы вошли в тамбур перед багажным вагоном. Он опустил багаж на пол, присел и начал копаться в вещах.
Когда Старый встал, в руке у него был револьвер.
