– Господи боже… скальп? – пробормотал я.
Брат кивнул, и вид у него был одновременно озадаченный и обрадованный, как у человека, который поднял из колодца ведро и обнаружил там двадцатифунтового сома.
– Ты же не думаешь, что Барсон и Уэлш орудуют вместе с индейцами, правда? – спросил я Старого.
Тот покачал головой.
– Не только индейцы снимают скальпы. А этот уже старый, так что, вполне возможно, какой-то сукин сын купил его в салуне за несколько центов.
– И что это нам дает?
Густав посмотрел на меня с прищуром, означающим «некоторые ничему не учатся», как смотрел обычно перед тем, как разразиться цитатой из мистера Холмса.
– Лишние данные – это как лишние деньги, – изрек он. – Такого не бывает.
На сей раз это была не цитата: братец попытался состряпать собственную мудрость на манер великого сыщика. Несмотря на выразительность фразы, мне показалось, что в ней отсутствует главное: истина.
– Ну, не знаю, Густав, – сказал я. – Мне вот помнится другое: «В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить случайные. Иначе ваша энергия и внимание непременно распылятся, вместо того чтобы сосредоточиться на главном».
Самодовольное выражение на лице Старого сменилось раздражением, поскольку он прекрасно знал цитату, выдвинутую против него: это были слова самого Холмса, поучавшего бедного смиренного Ватсона в «Рейгейтских сквайрах».
– Ну да, я тоже умею цитировать, – усмехнулся я. – Ты столько раз заставлял меня читать эти рассказы, что удивительно, как мне удается сказать хоть что-то своими словами.
– Может, ты кое-что и запомнил, но ни черта не понял, – проворчал Густав. – Валяющийся у поезда скальп – это не «случайный факт».
– Ну ладно, ладно. Не шелести панталонами, бабуля.
Я еще раз осмотрел клок волос. Сверху вились шелковистые светлые локоны. Но снизу, заметил я, было что-то похожее на холстину. Перевернув скальп, я увидел на изнанке плотную сетку мелких петель.
Я упер язык в щеку, чтобы было легче прикусить его, если не удастся сдержать смех.
– А знаешь, скальп твой довольно странный. – Я протянул его Старому. – Снаружи-то света не было. Может, тебе лучше еще разок глянуть.
Густав выхватил у меня волосатый кругляшок, перевернул – и сразу же понял, что никакой это не скальп. Старый хмуро посмотрел на меня в ожидании издевки.
Я прикусил язык.
– Это парик, – наконец пробормотал Густав.
– Парик? Не-ет! – Я наклонился и сделал вид, что снова рассматриваю изнанку. – Нет, ну надо же… да, ты прав! Вроде тех, что делают для лысых. Их, кажется, еще накладками называют.
– Да бога ради, брось подмазываться, – угрюмо произнес Старый. – Да, я ошибся. Что вовсе не делает меня идиотом.
– А вот на эту тему я бы еще поспорил. Поскольку, если взять сегодняшний день…
– Отто!
– Что?
– Заткнись.
– Ну… раз ты так вежливо просишь.
Следующую минуту Густав просто сидел и думал, а я стоял и смотрел, как он этим занимается. Как правило, брат выходит из ступора с какими-то новыми дедуктивными выводами. Однако на сей раз результатом было лишь ругательство.
– Дерьмо, – простонал он, сгорбился и закрыл лицо руками.
Братец не успел вспотеть, пока бежал за поездом, но за несколько минут, проведенных в вагоне, лоб у него покрылся испариной.
– Совсем запутался, – с тоской констатировал Густав. – Вот сижу и соображаю: «Стало быть, парик носил тот малый, что сидел в ящике. Так он и скрылся, после того как сбросил мертвого Пецулло с поезда: переоделся и смешался с пассажирами». А потом: «Если он так просто пробрался в пульмановские вагоны, зачем вообще было прятаться в багажном? Почему просто не купить билет?» А дальше: «Постой… но если он не купил билет, как тогда загрузил ящик в поезд?» И тут вдруг, ни с того ни с сего: «А мисочка? Сраная расписная мисочка, черт ее дери! Она-то какого хрена здесь делает?»
– Похоже, ты слишком много соображаешь.
– Я соображаю слишком мало. И вообще толком не соображаю.
Мне представилась прекрасная возможность в очередной раз поддеть брата, но я ею не воспользовался.
– Слушай, – сказал я, – ничего не могу сказать про парик, безбилетника и миску. Но у меня есть идея насчет ящика. Чтобы выяснить, кто загрузил его в поезд, нужно всего лишь найти декларацию. У Пецулло она должна быть: не мог же он держать весь список багажа в голове.
Старый кивнул, но устало, почти безнадежно.
– Хорошая мысль, брат. Но разве ты не заметил? На ящике нет бирки.
– Оторвали, скорее всего, – согласился я. – Но такой большой ящик? Было бы странно, если бы Пецулло не сделал в декларации какую-то пометку. Ну, вроде «тяжелый груз», или «особый тариф», или «геморрой – выбросить к черту». Что-нибудь такое.
– А как выглядит декларация? – спросил Густав, немного приободрившись.
Я ткнул пальцем в планшет с мятыми бумагами, висящий над столом Пецулло, замеченный мной еще раньше, когда я рылся в ящиках в поисках савана для Эль Нумеро Уно.
– Как-то так, наверное. – Я снял планшет и, быстро просмотрев бумаги, с улыбкой оглянулся на брата. – Нашел.
Работая когда-то конторщиком в зернохранилище, я привык корпеть над учетными книгами, сплошь исписанными именами и цифрами, да так мелко, что лишь чудом удавалось разобрать их без увеличительного стекла, как у мистера Холмса. Декларация Пецулло, в отличие от конторских бумаг, была написана ясно и четко, как вывеска над дверью салуна.
Она состояла из четырех столбцов: пассажир, пункт отправления, пункт назначения и багаж. Нужно было попросту просмотреть четвертый столбец и найти пометку об огромном ящике, способном вместить бизона, а потом перейти в первую колонку и определить, кому он принадлежит.
По крайней мере, мне так казалось. Но я быстро заметил, что со средними столбцами загвоздка. Вместо «Огден – Окленд» там значилось «Окленд – Огден».
Взглянув в верхний правый угол первой страницы, я заметил цифры, которые раньше пропустил: 06/07/93.
Мы выехали из Огдена восьмого июля. А значит, декларация составлена не на багаж до Окленда. Это была декларация предыдущего рейса из Окленда.
Я вернулся к столу Пецулло и перерыл все ящики. Там нашлось еще несколько старых деклараций, но документа для поезда Огден – Окленд, отбывающего восьмого июля, я не нашел.
– Вот зараза, – расстроился я. – Похоже, они избавились от декларации, как избавились и от окровавленного кирпича. Если бы этот свиноголовый кондуктор дал нам хоть пять минут, чтобы поискать вокруг поезда с фонарями, может быть…
Я повернулся к брату и обнаружил, что тот снова впал в транс, ссутулившись и уставившись невидящим взглядом в пол.
На этот раз Густав очнулся быстрее и без ругательств.
– Зачем отрывать бирку от ящика? Зачем красть декларацию? – спросил он тоном, не требующим ответа, поскольку уже знал ответы сам. – Если след заметают, то, спрашивается, куда он ведет?
– И куда, например?
– Например, к кому-то, кого надо выгородить, – ответил Старый. – К тому, кто остался в поезде.
