Поезд слегка дернулся, и ритмичный стук колес под полом начал замедляться.
– Пойдем глянем, – сказал Густав и заковылял к боковой двери.
Я отодвинул ее в сторону, и перед нами замелькали в полумраке угловатые силуэты зданий: все чаще и крупнее. Разбросанные по полям фермерские дома и сараи уступили место нагромождению складов и лавок.
Экспресс наконец прибыл в Карлин, штат Невада.
– Допустим, убийца Пецулло действительно все еще в поезде, – принялся рассуждать я. – Но теперь он может смыться, разве нет?
– Это зависит.
– От чего?
– От того, хочется ли ему смыться.
Старый глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и выдохнул медленно, будто не желая расставаться с чем-то очень ценным.
– Кому может прийти в голову сорвать багажную бирку и украсть декларацию? – спросил он. – Явно не хобо. И не фермеру, сделавшемуся разбойником. Это должен быть тот, кто знает, как делаются дела на железной дороге.
– В смысле, кто-то из работников ЮТ? – Я невесело усмехнулся. – Может, полковник Кроу вовсе и не сошел с ума.
– Эй, давай-ка не спеши. Нам не обязательно нужен железнодорожник, – остановил меня Густав. – Пассажир вполне может знать, как на поездах управляются с багажом… если ездит достаточно часто.
«Тихоокеанский экспресс» шел уже так медленно, что его можно было бы обогнать пешком, чуть ускорив шаг. Мы приближались к станции.
– Ну что ж… тебе, пожалуй, лучше пойти в туалет и привести себя в порядок, – заявил Старый. – Скоро нам предстоит разговор с полицией; не хочу, чтобы у тебя был такой вид, будто бык копытом на лицо наступил.
– О, вот спасибо, брат! Какая милая забота с твоей стороны, прямо не ожидал.
Я направился в сторону пульмановских вагонов, но Старый остался стоять.
– Идешь? – позвал я.
Он устало покачал головой:
– Хочу здесь еще немного порыскать.
– Ой, да ладно. Мало, что ли, рыскал уже? Ты совсем спекся, передохни.
Густав ссутулился, прислонившись к стене, но при моих словах выпрямился и сложил руки на груди.
– У меня открылось второе дыхание.
Я с сомнением оглядел его с ног до головы.
– Забавно. А у меня такое впечатление, что ты едва дышишь.
– Смотри сам от трепотни не задохнись.
– Ладно, дело твое. Поосторожнее только, – сдался я. – А я удаляюсь в уборную совершать вечерний туалет.
Уже войдя в тамбур, я развернулся и, пока не закрылась дверь, сунул голову обратно в вагон:
– Просто для сведения: у тебя и у самого такой вид, будто по тебе стадо пробежало.
– Да уйдешь ты уже, наконец, черт тебя раздери?
И я ушел.
Войдя в туалет, я первым делом посмотрел на себя в зеркало и удивился, как оно не треснуло, отразив мою физиономию. Щеки и подбородок покрывала корка запекшейся крови вперемешку с песком, а распухший нос размерами и расцветкой напоминал переросшую редиску. В моем распоряжении была лишь раковина размером с небольшую плевательницу, и я постарался как можно быстрее (а ближе к носу – как можно нежнее) оттереть грязь с лица.
К тому моменту, как поезд остановился, я успел придать себе некое подобие человеческого облика. Несколько раз плеснув напоследок водой на лицо и подмышки, я вернулся к багажному вагону и тихо постучал в дверь. Несмотря на пережитые ночью треволнения, судя по доносящемуся с полок храпу, большинству пассажиров чудесным образом удалось уснуть. Густав не открыл, даже после стука погромче, поэтому я выпрыгнул из вагона на темную платформу маленькой станции и отправился искать братца. В кирпичном здании кассы неподалеку горел свет, и оттуда слышались мужские голоса – не то возбужденные, не то злобные.
– Идите и вы туда, – сказал у меня за спиной Кип.
Обернувшись, я увидел юного разносчика, появившегося из тени у вагона «Уэллс Фарго».
– Локхарт набрался дальше некуда, – пояснил он. – И такого наговорил вашему брату, что я не знаю…
Наверное, Кип продолжал и дальше, но я уже не слушал. Я побежал.
Даже не успев открыть дверь, я услышал слова «хренов труш бешхребетный», выкрикнутые так громко, что я узнал бы этот голос из самого Огдена. Голос принадлежал Локхарту, и я ничуть не сомневался в том, на кого орет старый пинкертон, хотя точно знал, что мой брат далеко не трус и не «бешхребетный».
– Последний раз повторяю, я с вами не поеду, – говорил брат, когда я ворвался внутрь. – Но мы ведь вас не останавливаем. Охота ехать и словить пулю – да сколько угодно.
– Так и сделаю, если долш-шен!
Локхарт уже успел одеться, если можно так выразиться: штаны-то он натянул, но в теперешнем своем состоянии смог застегнуть только одну верхнюю пуговицу на поясе, и из ширинки игриво выглядывал хвост заправленной в брюки ночной рубахи. Пиджак пинкертон тоже надел, хотя тот был явно слишком тонок для долгой скачки по пустыне холодной ночью. Впрочем, нельзя сказать, что Берл не позаботился о том, как согреться в пути: в оттопыренном правом кармане пиджака просматривались очертания фляги.
Локхарт медленно повернулся на каблуках, по очереди пронзая взглядом каждого, кто находился в комнате. Нас собралось пятеро: Густав, я, Уилтраут, и еще двое незнакомых мне мужчин.
– Ну, никто не хош-шет отправиться в погоню со старым Берлом Локхартом? – Он закончил свой круг на мне, и когда заговорил снова, голос его звучал не столько угрожающе, сколько умоляюще. – Никто?
– Простите, мистер Локхарт… но я остаюсь с братом, – сказал я. – К тому же, если вы о том, чтобы гнаться за Лютыми, не нужно ли дождаться?..
– Трушы бешхребетные! – проревел Локхарт и, пошатываясь, исчез в ночи.
Повисла неловкая, смущенная пауза. В конце концов, чем ответить на столь унизительную характеристику, полученную от национального героя, пусть даже пьяного до помрачения ума?
Первым заговорил один из незнакомых мне мужчин – сутулый полусонный малый со всклокоченными волосами, которого, судя по недовольному виду, только что вытащили из теплой постели.
– Ну, – сказал он, проходя через низенькие воротца в отсек вроде загончика, заставленный столами и конторскими шкафами. – Пожалуй, попробую еще раз связаться с Огденом. – Сутулый уселся перед телеграфным аппаратом и застучал ключом.
– Что я пропустил? – спросил я у брата. – Ну, кроме ругани старины Берла, конечно.
– Начальник станции – тот вон – сообщил в Огден и в Сан-Франциско об ограблении, – пояснил Старый, кивая на мужчину у телеграфа. – Я отдал ему речь Барсона, чтобы тоже отстукал. Нам так ничего и не ответили, но Локхарт рвется в погоню за Лютыми. А я сказал, что у него еще в поезде есть дела.
Услышав слова брата, Уилтраут фыркнул, как старая свинья у корыта с помоями.
– Дела в поезде? И что бы это могло быть? У вас было одно дело: защищать нас от Барсона и Уэлша. И вы с треском провалились. Просто чудо, что грабители не сорвали очередной куш.
Рядом с кондуктором стоял второй незнакомец, джентльмен средних лет с зализанными назад седыми волосами и седыми же усами, подстриженными так аккуратно, что они казались серебристым голубиным перышком, примостившимся на верхней губе. Кондуктор хлопнул седого по спине:
– Слава богу, что хоть наш Моррисон не потерял головы.
Стало быть, я уже видел этого джентльмена – по крайней мере, ствол его винтовки.
Это был тот самый нервный курьер из вагона «Уэллс Фарго».
– Просто выполняю свой долг.
По его губам скользнула быстрая неуверенная улыбка, и перышко усов на подергивающихся губах взлетело и тут же опало.
– И как все было? – спросил его Густав.
– Они велели мне открыть боковую дверь, а я… ну, я не открыл. – Моррисон пожал плечами, будто стыдясь, что ему нечего больше рассказать. – Я вообще их не видел. Они держались в тени вагона.
– Да? А на какой стороне поезда?
– На левой, – ответил Моррисон, немного подумав. – А что, это важно?
Но мой брат не успел ответить – или, зная его, оставить вопрос без ответа, – как дверь с платформы отворилась и появилась Диана Кавео.
Она выглядела свежей, словно стояла не глубокая ночь, а позднее утро: темные волосы уложены, ночную рубашку сменил элегантный костюм серого сукна. Войдя, она одарила нас улыбкой, и я с благодарностью ответил тем же, довольный, что девушка, очевидно, уже не злится на меня за указание Сэмюэлу выпроводить ее из багажного вагона. Уилтраут, впрочем, не улыбнулся.
– Пассажиров просим оставаться в вагонах, – пропыхтел он. – Поезд скоро отправляется.
– О, я на минутку, – ответила мисс Кавео, продолжая лучезарно улыбаться. – Мне только нужно заблаговременно отправить телеграмму в Сан-Франциско. Новость об ограблении наверняка дойдет туда намного раньше поезда, а я не хочу, чтобы родные обо мне беспокоились.
Уилтраут заморгал, изо всех сил стараясь не закатить глаза к небу.
– Мы не можем занимать телеграф личной перепиской. Утром будем в Рино, отправите свою телеграмму оттуда.
– Ну пожалуйста, капитан, – настаивала мисс Кавео, пытаясь польстить ему напыщенным титулом, которым железнодорожники именуют кондукторов. – Мои родители будут вне себя, и, уж конечно, одна малюсенькая телеграмма…
– Если я позволю каждому пассажиру отнимать у нас драгоценное время на «малюсенькие телеграммы», мы простоим здесь всю ночь, – перебил Уилтраут тоном, в котором, помимо произнесенного, читалось: «глупая ты баба». – А теперь немедленно возвращайтесь на свое место.
Непреклонность кондуктора, очевидно, сломила дух леди, и ее спокойная насмешливая личина спала, обнажив нечто гораздо более слабое, слезливое и очень женственное.
– Вы не понимаете. Мне пришлось досрочно уехать с выставки, потому что батюшку разбил удар, а моя бедная матушка – ей так тяжело, так тяжело, что любая тревога, даже самая крошечная, может… ее… – Дрожащий голосок оборвался, и мисс Кавео, поднеся к лицу нежные пальчики, смахнула влагу, блеснувшую в уголках глаз.
– О, ну вот, смотрите, что вы наделали, грубиян вы этакий, – пожурил я Уилтраута. – Ну в самом деле: «Дорогие мама и папа, точка. У меня все хорошо, точка» – сколько это отнимет времени?
– Одна телеграмма – не проблема, капитан, – скромно добавил Моррисон. – И больше пассажиров нет. Почему бы не уважить леди?
Старый предпочел не вмешиваться. Он стоял с отсутствующим видом, словно наблюдал за событиями в телескоп.
– А-а… обратитесь к начальнику станции, – буркнул Уилтраут. – Если у него найдется время отправить ваше сообщение, то и ладно. Но только покороче.
– Благодарю вас. – Мисс Кавео кивнула сперва Уилтрауту, потом Моррисону.
Кивнула она и мне, после чего, уже отойдя, слегка подмигнула.
Как только она оставила нас, дверь с платформы распахнулась снова. Уилтраут вздохнул, издав звук, больше напоминающий рычание, видимо готовясь отшить следующего пассажира, требующего одолжений. Но вошедший явно не соответствовал стандартам «Тихоокеанского экспресса» – разве что его нанимали соскребать с поезда грязь между рейсами.
Это был тучный, с бурундучьими щеками человечек, в одежде настолько измятой, что, похоже, он в жизни не снимал ее, не говоря уже о том, чтобы гладить. Увидев меня со звездой на груди, он расплылся в широчайшей, почти безумной улыбке.
– А-ха! Похоже, сунул нос не в свое дело, топтунчик?
Человечек расхохотался собственной шутке, брюхо у него заколыхалось, полы мятого плаща распахнулись, и под ними блеснуло тусклым металлом нечто приколотое к рубашке.
У него тоже была звезда.
– Ну, может, ты и не знаешь, но ты везучий сукин сын, – сказал он мне, не переставая смеяться. – Последнего железнодорожного сыщика, который попал в лапы к Барсону и Уэлшу, нам пришлось снимать с телеграфного столба.
Полицейский перевел взгляд на Уилтраута, и его безумная веселость приобрела злобный оттенок.
– Но ты-то, пожалуй, еще более везучий, а, кэп? Если работник ЮТ пережил одну встречу с Лютыми, это везение. Но две? Настоящее чудо. Итак! – Он оглушительно хлопнул пухлыми ладошками. – Говорят, на сей раз вы мертвяков привезли.
– Давайте покончим с этим поскорее, – кислым тоном проговорил Уилтраут и, едва не сбив человечка с ног, вышел на платформу.
– Значит, вы шериф?.. – спросил Густав, когда и остальные потянулись за кондуктором.
– Констебль Лек Ривс, гордость и отрада Карлина, штат Невада.
– Ну да, ну да, – пробормотал Старый, явно сомневаясь, что констебль способен пробудить подобные чувства.
Прежде чем мы вышли, я украдкой оглянулся на мисс Кавео, надеясь, что она тоже посмотрит в мою сторону. Увы, ей было совершенно не до меня: она нависла над начальником станции и что-то шептала, а тот записывал ее слова на листке бумаги.
Я повернул голову вперед как раз вовремя, чтобы заметить стремительно приближающийся затылок Моррисона, и резко остановился, едва не воткнувшись распухшим носом в напомаженные волосы курьера.
– Что за черт? – воскликнул Уилтраут.
Заглянув за плечо Моррисона, я увидел, почему все остановились.
Впереди, рядом с поездом, в темноте боролись двое мужчин, и, судя по тому, как яростно они молотили друг друга, драка шла не на жизнь, а на смерть.
