Я проспал, казалось, всего несколько секунд, и меня вывел из дремы упоительный аромат свежесваренного кофе. Устоять было невозможно, несмотря на всю усталость. Открыв глаза, я увидел улыбающегося Сэмюэла с чашкой кофе в руках.
Густав исчез.
– Утро доброе, мистер Амлингмайер, – Сэмюэл чуть раздвинул занавески и поднес чашку мне под нос. – Знаю, вчера у вас был тяжелый день, так что дал вам поспать подольше. Но скоро попрошу освободить полку. Во всем поезде до сих пор не сложены только две, и одна из них ваша.
Я привстал на локте и потянулся к кофе. Мне были привычны ранние подъемы на ранчо и на перегонах, когда еще до рассвета повар колотит поварешкой в кастрюлю и ею же лупит заспавшихся по головам. Сейчас я ощутил себя королевичем, которому подают кофе в постель.
Я отхлебнул и причмокнул губами.
– Спасибо, Сэмюэл. Жаль, моему брату не повезло: за ним никто так не ухаживал.
Сэмюэл улыбнулся.
– Он уже несколько часов на ногах. Это его идея – принести вам кофе.
– Вот как.
Кофе внезапно приобрел горьковатый привкус.
– Он ждет вас в вагоне-ресторане, – добавил Сэмюэл.
Кофе был крепкий, но не такой уж горячий, и я опустошил чашку в два глотка.
– Уже встаю. Но можешь передать моему брату, что я появлюсь только после того, как приведу себя в порядок. Мне еще нужно побриться.
Сэмюэл продолжал стоять, глядя на меня, а я полез в саквояж. Заметив, что проводник не уходит, я улыбнулся и сунул руку в карман.
– За беспокойство, – сказал я, вытащил пятицентовик и вручил его Сэмюэлу.
– Учитесь потихоньку, – хмыкнул проводник и удалился.
Неловко стянув с себя грязную вчерашнюю одежду и переодевшись в свежую, я спрыгнул вниз и направился в уборную. Отражение в зеркале выглядело чуть получше, но до красавца мне было далеко. Багровый отек на носу превратился в розовую припухлость, и если вчера казалось, что у меня вместо носа слива, теперь я просто походил на краснорожего пропойцу.
Когда я вышел, пульман почти опустел, и было несложно понять причину: в вагоне царил бедлам. Кудрявые сорванцы миссис Форман разыгрывали ограбление поезда Билли Кидом – хотя тот никогда не грабил поезда, – испуская дикие вопли и предсмертные хрипы. Мне тоже пришлось разок умереть, исполняя роль невезучего шерифа: видимо, близнецы считали, что она мне в самый раз.
Спасаясь бегством из вагона, я миновал последнюю верхнюю полку с задернутыми занавесками – Локхарта. Она находилась над полкой Чаня, и постель доктора тоже до сих пор не убрали. Учитывая настроение, в котором проснется Локхарт, – и тяжелое похмелье, – можно было понять, почему Сэмюэл почел за благо его не тревожить. Чем дольше проспит старый пинкертон, тем лучше для всех.
Проходя через следующий спальный вагон, я столкнулся с идущим навстречу кондуктором, и нам пришлось исполнить неловкий парный танец, чтобы разойтись.
– Твой брат, этот наглый доставучий сукин сын, ждет тебя в вагоне-ресторане, – буркнул Уилтраут.
Нет, он вовсе не произносил бранные эпитеты вслух, но его тон не допускал ничего другого.
Через минуту мне пришлось исполнить еще один танцевальный дуэт, на сей раз с Кипом и его лотком грошовых удовольствий.
– Слушайте, Отто, – сказал парнишка, пока мы толкались между креслами, – брат ждет вас…
– Да знаю, знаю. В вагоне-ресторане. – Я закатил глаза. – Господи!
Тучный бюргер-пресвитерианец, сидевший рядом, метнул на меня укоризненный взгляд.
– Помилуй меня, грешного, – поспешно добавил я.
Одурачить толстяка не удалось, но, по крайней мере, он хмуро уткнулся в развернутую на обширных коленях «Сатердей ивнинг пост».
– Сэмюэл и Уилтраут мне уже сказали, – пояснил я Кипу.
– Уверен, капитан прямо счастлив быть у Старого на побегушках. Ваш братец совсем его за… – Кип осекся, боясь оскорбить потенциальных клиентов, – …мучил.
– А что он такого сделал?
– Донимал всех дурацкими вопросами. «А вы не видели мужчину с кудрявыми светлыми волосами?», «А вы не видели лысого у багажного вагона?», «А вы, случайно, не потеряли чашечку без ручки?».
Разносчик покачал головой и стряхнул с себя всегдашний нагловато-насмешливый вид.
– Знаете, Отто… вообще-то мне нравится, что ваш брат такой упертый. Джо Пецулло был мне другом, в конце концов. Но Старый Рыжий – далеко не самый обходительный человек в мире, правда? Я к тому, что Уилтраут не единственный, кого он уже успел замучить сегодня. Может, попросите братца сбавить обороты, а то еще выкинут вас из поезда из-за чайной чашечки.
– А что тут плохого? – фыркнул я.
Кип непонимающе посмотрел на меня, но настроения объясняться не было. Не уверен, что я бы смог, даже если бы хотел. Брат меня изрядно разозлил, а бляха на груди бесила еще больше. Но я пока сам не определил, насколько зол и что с этим делать.
– Благодарю за совет, дружище, – сказал я разносчику. – Я учту.
Кип кивнул и пошел своей дорогой, крича: «Свежие газеты, свежая родниковая вода, свежая клубника… и свежие сплетни совершенно бесплатно!»
Вскоре я вошел в переполненный вагон-ресторан и сразу заметил Старого, который сидел за столиком у крошечного кухонного закутка.
Не знаю, что его терзало – муки совести или омлет, недоеденная половина которого лежала на тарелке, но вид у Старого был глубоко несчастный.
Увидев меня, он даже поднял руку и робко помахал, словно не был уверен, что я его узнаю. Я сухо кивнул в ответ и пошел к нему.
Подойдя чуть ближе, я заметил рядом с его тарелкой грошовый роман. Заголовок надрывался громче Кипа, так что читался даже через полвагона: «Сыновья Джесси Джеймса: правдивая история банды Лютых». Под ним красовались два пестро одетых бандита, походивших на Барсона и Оги Уэлша немногим больше, чем единорог на тяглового мула.
«Так вот зачем я понадобился, – горько подумалось мне, – просто нужно что-то прочитать».
– Доброе утро, – пробормотал я ровным, как блин, голосом и плюхнулся на стул напротив.
– Доброе, – тихо ответил Густав. – Нос выглядит получше.
Я пожал плечами.
– Куда уж хуже.
Я бы мог добавить, что Старый-то как раз выглядит еще хуже вчерашнего. Лицо белое, как накрахмаленная простыня, а мешки под глазами так отвисли, что Кип мог бы набить их арахисом и продавать пассажирам.
Но я промолчал. Не потому, что пощадил чувства Старого: просто не было настроения препираться.
Густав, видимо, ждал, что я заговорю первым – в конце концов, кто из нас двоих болтун? Однако на сей раз я не нашел что сказать, а молча отвернулся и стал смотреть в окно.
За ночь «Тихоокеанский экспресс» преодолел желтовато-серое море солончаков Большого Бассейна и въехал в горы. Теперь за окном вместо убогого однообразия мелькали изумрудные сосны, перемежающиеся увенчанными белоснежными снегами скалистыми утесами, на дне обрывистых ущелий сверкала бирюзовая вода, – как бы не закружилась голова от такого калейдоскопа видов.
Что касается Старого, то «как бы» к нему не относилось. Он проследил за моим взглядом за окно, где открылось очередное ущелье, и глаза у братца завертелись, как пароходные колеса.
Он отодвинулся и повернулся к окну спиной, пробормотав что-то неразборчивое.
– А? – отозвался я.
Густав нервно поерзал на сиденье, потеребил вилку и уткнулся взглядом в пол.
– Я сказал: «Знаешь, я виноват», – наконец выдавил он.
Я вылупился на него, как будто Густав начал декламировать на латыни. «Виноват» – это слово начисто отсутствовало в лексиконе брата.
– На самом деле нет, не знаю, – возразил я.
– Ну… теперь знаешь.
– Ладно, извинение принимается, – сказал я. – Может, хочешь рассказать, в чем именно виноват?
Брат снова заерзал, извиваясь на сиденье, как червяк на крючке.
– Не особенно. Но, думаю, мне не отвертеться, да?
– Правильно думаешь.
Старый кивнул и сдавил пальцами голову, словно пытаясь поставить ее на место.
– Сложно объяснять, когда сам толком не понимаешь. Дурно мне в поездах, вот и все. Тошнит, голова кружится. И каждый раз так, с самой первой поездки. – Он пожал плечами. – Может, дело в том, что я не могу управлять паровозом. Лошадь, коляска, фургон – там есть вожжи. Но эти проклятущие штуки? – Он вяло указал рукой вокруг. – Сиди тут и надейся, что за чертовыми рычагами сидит парень, который хоть немного соображает. Но даже если так: а вдруг смоет мост или грабители разберут пути? Или другой поезд пойдет не туда, по нашим путям, прямо навстречу? Даже и не узнаешь об этом, пока…
Густав говорил громче и громче и вдруг резко замолк, заметив косые взгляды с соседних столиков.
– Слушай, это я понимаю, – сказал я. – Чего я не понимаю: почему ты мне ничего не рассказывал.
Старый смущенно вздохнул.
– Наверное, от гордости. Отчасти. Но не только. Помнишь… после того как… ну, знаешь, наводнение и все прочее. Когда я вызвал тебя в Додж-Сити.
Я кивнул.
«Наводнение и все прочее», уничтожившее нашу ферму, а заодно и всех родных, – с него и начались наши с братом скитания.
– Я не смог заставить себя сесть на поезд даже ради того, чтобы поехать за тобой и похоронить наших честь по чести. – Голос у Густава стал глухим, а глаза покраснели и увлажнились. – Чувствовал себя полной скотиной.
Взгляд Старого снова устремился в пол. Но потом братец откашлялся и заставил себя посмотреть мне в глаза.
– А дальше ты приехал в Додж: младший брат, который смотрит на меня, будто я
Густав горестно покачал головой. Обычно при этом он смотрит на меня и закатывает глаза, но сейчас брат был разочарован в самом себе.
– А потом я боялся, что ты узнаешь правду, – продолжил он. – И не просто потому, что я морочил тебе голову. Еще и столько лишних дней в седле. Я не знал, согласишься ли ты и дальше тянуть ковбойскую лямку только из-за моих страхов. Не знал, останешься ли ты со мной. Понимаешь, я вроде как привык, что ты всегда рядом, Отто. И… ладно, черт с ним. Думаю, больше тут говорить не о чем.
Брат устало осел на стуле. И неудивительно. Он копнул глубоко – так глубоко мы с ним никогда еще не погружались. Для него этот разговор был пахотой, тяжелой работой.
Но он все сделал правильно.
– Ты был неправ тогда в Додж-Сити, – сказал я.
Лицо Старого напряглось, как будто он ожидал худшего.
– Знаю-знаю, не надо было.
Я покачал головой.
– Это не про то, что ты сделал, а про то, зачем. Мне вовсе не нужен был герой, Густав. Мне просто нужен был брат – и ты приехал. А насчет лошадей вместо поездов все эти годы… ну, если я согласился ради принципа, неужели я бы не сделал то же самое, а то и больше ради тебя?
В первую секунду Густав, кажется, не знал, как реагировать. Потом все-таки попытался отреагировать – а именно попытался улыбнуться, – но смог только слегка изогнуть прыгающие губы.
– Пожалуй, так и есть.
– Конечно, сделал бы… и сделаю. – Я наставил на него палец и погрозил. – Заметь, это вовсе не значит, что мне теперь больше нравится работать на ЮТ. Но я понимаю, насколько это важно для тебя. Иначе ты бы не сел на экспресс. Если ты смог пересилить свой страх поездов, наверное, и я могу немного потерпеть. Поэтому доведу дело с тобой до конца – до Окленда или еще докуда, как получится.
Густав оставил тщетные попытки улыбнуться и просто кивнул.
– Спасибо, Отто.
– Ладно, забыли, – ответил я. У нас с братом это не просто вежливая фраза: скорее всего, мы и правда больше не вернемся к этому разговору.
Несколько секунд прошли в молчании, пока мы оба переваривали случившееся: Старый открыл мне сердце, и неизвестно, как изменятся наши отношения.
Молчание прервал мой желудок, который издал требовательный рев «покорми меня!», не допускавший возражений. Как говорится, не хлебом единым жив человек, а я бы добавил, что и одного кофе тоже недостаточно. Поэтому я подозвал официанта и заказал копченую селедку, оладьи, яичницу, колбасу, бекон, булочки, картошку и, если найдется, лошадь, потому что так проголодался, что готов был сожрать ее целиком.
– Ну ладно, – сказал я, когда официант ушел, пошатываясь под грузом моего умопомрачительного заказа. – Как идет расследование? Кто-нибудь видел, как Уилтраут крадется в темноте со змеей? Или как незнакомец в кудрявом светлом парике раскуривает сигару декларацией?
Брат сел прямее, явно обрадованный сменой темы.
– Никто ничего не видел. Но я еще не всех опросил. К тому же есть и другие способы получить нужные данные.
Он развернул грошовый роман на столе и подтолкнул его ко мне.
С обложки на меня смотрели «Сыновья Джесси Джеймса». Так жителей Запада представляют себе только школьники и жители восточных штатов: аккуратно подстриженные, приодетые, с серебристыми револьверами в обеих руках и огнем в глазах, сверкающих готовностью сражаться за правое дело. Они были идеалом, а мы со Старым – суровой реальностью.
– Где ж ты это откопал? – Я стукнул костяшками пальцев по журналу. Он был такой же затрепанный, как рассказы про Холмса в сумке брата, с загнутыми уголками страниц и мятой обложкой.
– У Кипа. У него не нашлось ничего о банде Лютых, всё раскупили, только это и осталось. Его личная собственность.
– И он тебе взял и отдал свой журнал?
Густав принялся смахивать со стола воображаемые крошки.
– Продал… за доллар.
– Вот мазурик! – усмехнулся я и покачал головой одновременно с досадой и восхищением.
Потом открыл журнал и пробежал глазами несколько предложений.
– Боже милостивый, – простонал я, поскольку мозг у меня едва не взорвался.
Чтение повестей дока Ватсона часто вселяло в меня неуверенность в собственном умении обращаться с пером и бумагой. Биограф Холмса плетет красочный гобелен, в то время как из-под моих неловких пальцев выходят лишь грубые узлы. Это была одна из причин, по которой написанная мной книга так и лежала в седельной сумке, а не на столе редактора какого-нибудь нью-йоркского журнала.
Грошовый роман, однако, производил ровно противоположный эффект: прочитав первые несколько предложений, я почувствовал себя Марком Твеном.
– И что ты надеешься там узнать? – спросил я Густава.
– Вчерашнее «ограбление» никак не хочет перевариваться, примерно как вот это. – Он покосился на недоеденный омлет и скорчил такую гримасу, будто ему подали разогретое свинячье дерьмо. – Думаю, чем больше я узнаю о Лютых, тем больше шансов, что удастся разгадать их планы.
– Банда грабит поезда, а Барсон с Уэлшем в ней за главных. Вот и все, что надо знать… и это больше, чем ты вынесешь отсюда. – Я щелкнул пальцем по сыновьям Джесси Джеймса.
– Как сказать. Может, где-то там закопаны важные данные.
– Ну ладно, если настаиваешь, – вздохнул я. – Сообщи, когда дойдем до важных данных.
Я задрал подбородок и выпятил грудь, как актер, декламирующий из Шекспира.
– «Ба-бах! Ба-бах! – зачитал я с мрачной торжественностью. – Гремят выстрелы! Банда Лютых снова ограбила поезд Южно-Тихоокеанской железной дороги! Железнодорожники проклинают злодеев! Леди падают в обморок! А некоторые – да-да! – некоторые аплодируют! Кто же эти отчаянные сорвиголовы? Как мирные фермеры стали самыми грозными бандитами Запада? Читайте! Читайте! Читайте!» – Я поднял глаза на брата: – Читать дальше?
Но Старый не ответил. Он остолбенел, увидев что-то у меня за спиной, у двери в спальный вагон. Я обернулся, чтобы посмотреть, и язык мгновенно присох к нёбу от ужаса.
К нам несся Берл Локхарт, и в руке у него блестел сталью револьвер.
И внезапно все погрузилось во тьму.
