– Что за черт? – вырвалось у меня.
Свет снова появился почти мгновенно, но уже другой: слабое мерцание электрических ламп, а не ослепительное сияние солнца. За окном было черно, как ночью.
– Снегозащитная галерея, – нервно пояснил Густав. – Сегодня уже третья.
– Ох, – выдавил я.
Я читал об этих галереях – деревянные туннели длиной в несколько миль, чтобы в горах рельсы не заносило снегом. Стоило бы насладиться видом – или, скорее, его отсутствием, – но у нас были дела поважнее.
Например, старик с револьвером у меня за спиной.
– Доброе утро, мистер Локхарт, – сказал Старый, и его рука скользнула к кольту. – Чем могу служить?
Пинкертон поднял пистолет… и шваркнул его на стол передо мной.
– Вот, – прокаркал он. – Возвращаю долг.
После чего развернулся и зашагал прочь, не произнеся больше ни слова.
В этот момент, кроме самого Берла, в вагоне-ресторане никто не шевелился. Все застыли – и официанты с тарелками, и пассажиры, не донесшие чашки до рта, и мы со Старым с отвисшими, как забытые качели, челюстями.
Никто не шелохнулся, пока Локхарт не уселся за свободный столик и не уткнулся в раскрытое меню. Как только это произошло, все снова пришло в движение, и гул голосов и звяканье приборов о тарелки возобновились с прежней силой, будто ничего не случилось.
Наконец я нашел в себе силы взглянуть на револьвер.
– Эй, это не мой.
Вчера вечером Локхарт забрал мой револьвер, потертый черный кольт 45-го калибра – непритязательный инструмент для изрыгания свинца.
На столе же передо мной лежало настоящее произведение искусства.
Это был посеребренный смит-вессон 44-го калибра с перламутровой рукояткой, покрытой изящной гравировкой с витиеватыми буквами «Б. Л.». И на оружии были зарубки: семь коротких бороздок на внешнем изгибе рукоятки.
– Умереть не встать… это же револьвер самого Локхарта, – благоговейно, словно молитву, прошептал я. Перед самим стариком я, конечно, уже не испытывал никакого трепета, но это была реликвия легенды о Локхарте. – Похоже, это пара к Тетушке Вирджи, которую у него вчера отняли Барсон и Уэлш.
– Тебе стоит поговорить с ним об этом, – Густав кивнул в сторону столика Локхарта. – Все равно надо задать ему несколько вопросов, вот заодно и задашь.
– Я?
– Ну а кто? Я даже не могу спросить у него, который час, чтобы Берл не оскорбился.
– Или ты его не оскорбил.
Старый пожал плечами.
– Мы с ним не поладили. Но ты-то другое дело: поладишь хоть со слоном, хоть с муравьем. Или, по крайней мере, заговоришь им зубы. Если кто из нас и способен вытянуть из старика ответы, не получив по зубам, то только ты.
Я забарабанил пальцами по столу, взвешивая перспективы: лишиться нескольких зубов или прочесть еще несколько страниц «Сыновей Джесси Джеймса».
– И какие тебе нужны ответы?
Густав не улыбнулся, но в глазах у него появился блеск, которого я давно уже не видел.
– Во-первых, где он взял револьвер. Вчера вечером в вагоне оружия у него не было. Что он делал в Карлине до того, как напился в стельку? Почему тогда в Огдене решил отправить нас к полковнику Кроу? И почему Чань так рвется в багажный вагон?
– Что-нибудь еще? – спросил я. – Может, выяснить размер сапог, девичью фамилию матери или любимый цвет?
– Нет, – вздохнул брат. – Это все.
– Ну что ж. – Я сгреб со стола блестящий смит-вессон Локхарта и встал. – Пожелай мне удачи.
– Удачи. И… спасибо, брат.
– Это мой долг, – я щелкнул пальцем по бляхе, хотя, говоря о долге, вовсе не имел в виду Южно-Тихоокеанскую железную дорогу.
Когда я направился к столику Локхарта, иссохший старый пинкертон заказывал что-то у официанта, тыкая пальцем в меню, но взгляд его запавших глаз был устремлен на меня. Если вчера старикан выглядел как чуть разогретый мертвец, то сегодня – как мертвец остывший: серый, ссохшийся и окоченевший. Он уставился на меня неподвижным ледяным взглядом, от которого и у белого медведя отмерзли бы яйца.
Я подошел к нему, бережно держа «сорок четвертый» обеими руками перед собой – как приношение, а не как оружие, которое собираешься пустить в ход.
Остановившись у столика, я осторожно положил револьвер перед Берлом.
Официант рванулся в кухню в поисках укрытия.
– Благодарю вас, мистер Локхарт, но я не могу это принять, – сказал я. – Тот жалкий «миротворец», который я одолжил вам вчера вечером, не стоит и десятой доли от цены вашего.
Локхарт небрежно дернул костлявым плечом.
– Я должен тебе ствол. – Он, не глядя, кивнул в сторону смит-вессона. – Это ствол.
– Безусловно. Да еще какой. А не позволите ли спросить, как он у вас оказался? Это же не безделица, которую можно купить у Кипа.
Берл пронзил меня взглядом, однако злобы в нем не было. Скорее, пинкертон просто боялся посмотреть куда-то еще. Например, опустить глаза на шестизарядный револьвер, который лежал между нами, точно сияющие доспехи короля Артура.
– Это Тетушка Полли, один из лучших револьверов, которые прошли через мои руки, таковых немало. Вчера вечером пушка лежала у меня в сундуке, иначе, пожалуй, ее сейчас бы здесь не было. Я чуть не открутил руку этому сукину сыну кондуктору, чтобы пустил меня в багажный вагон и дал ее откопать. Так что давай, бери… и будь благодарен, что она у тебя есть.
Я даже не пошевелился, чтобы взять револьвер.
– Сдается мне, Тетушка Полли ужасно вам дорога, мистер Локхарт.
Пинкертон горестно хмыкнул.
– Я скажу тебе, как она мне дорога. Знаешь, что я сделал с твоим кольтом?
Он, конечно, понимал, что нет, поэтому я лишь молча покачал головой.
– Вчера я так распалился, когда погнался за Лютыми, что даже не потрудился захватить Тетушку Полли, – начал он. – Некогда было. Собирался догнать Барсона и Уэлша и выпустить им кишки, как свиньям. А как же иначе после всего того, что они наделали и наговорили? Они же, считай, бросили мне вызов. Но знаешь, что мне требовалось первым делом? Пропустить стаканчик. Успокоить нервы – так я себе сказал. Что ж, одного стаканчика не хватило. Двух тоже. И трех не хватило. И вот я уже обмениваю твой кольт на выпивку. И, помнится, думаю: «За этот сраный кольт мне дадут полбутылки дрянного пойла, только и всего. Эх, черт, будь при мне Тетушка Полли, выставили бы все бутылки до последней». Ну да, я бы и ее обменял. Вот так вот.
Локхарт щелкнул пальцами, и его тонкие губы изогнулись в унылой гримасе, напоминающей подкову.
– Ну, сам видел, что в итоге вышло, – хмуро продолжал он. – А наутро я проснулся на полке, не зная, как там оказался, а этот болтливый разносчик говорит, что мое бренное тело приволокли в вагон китаец, женщина и тупой увалень с грошовой бляхой. – Он ткнул пальцем в револьвер, все еще не в силах взглянуть на него. – Так что говорю серьезно: забирай себе Тетушку Полли. Я и так уже отдал этим ублюдкам Тетушку Вирджи и больше не заслуживаю такого оружия.
Несмотря на все, что наговорил Локхарт, я вовсе не собирался брать его смит-вессон. Это был не просто револьвер. Это было олицетворение всего благородного, что когда-то видел в себе Локхарт. Забери я Тетушку Полли, пусть он даже сам мне велит, – и старик возненавидит меня навсегда.
– Если уж Берл Локхарт недостоин этого револьвера, не понимаю, как может быть его достоин «тупой увалень с грошовой бляхой», – сказал я. – Хотите отдать Тетушку Полли – дело ваше. Но подождите, пока появится более достойный хозяин, чем я или вы. Пожалуй, старушка Полли еще побудет с вами – ведь вы, в конце концов, по-прежнему Берл Локхарт.
Челюсть у старика заходила вверх-вниз, словно он пытался разжевать застрявшую в зубах жилку, а потом пинкертон выпихнул из-под стола стул напротив себя, и уголки его рта проделали долгий путь вверх, изогнувшись в улыбке.
– Садись, – велел сыщик.
Я поблагодарил и сел, а Локхарт сделал паузу, чтобы выпить воды. Когда он оторвал стакан от губ, улыбка исчезла.
– Как там тебя, забыл…
– Отто Амлингмайер, мистер Локхарт. Но друзья называют меня Верзила Рыжий.
Пинкертон фыркнул: очевидно, что шестифутового рыжего верзилу Мелким Сивым не назовут.
– Что ж, пожалуй, чем плакаться, надо поблагодарить тебя за то, что затащил меня обратно в поезд. Ну… спасибо, Верзила. И прости за «тупого увальня».
– Меня и хуже обзывали. Причем родные, – пожал плечами я. – А вчерашнее не стоит благодарности. Обычное дело. К тому же именно доктор Чань первым пошел вас искать.
– А кто же еще. – Локхарт раздраженно отмахнулся, как от струи сигарного дыма. – Не думай, что он это по доброте душевной. У косоглазых мелких паразитов вечно какие-то аферы, а его аферу я знаю. Он просто испугался.
– Испугался? Чего? Что ему придется ехать до самого Окленда без няньки?
Я выпучил глаза, как будто встревоженный, что вопрос прозвучал так резко. Но на самом деле резкость была намеренной, и она сработала.
– Заруби себе на носу, – рявкнул пинкертон, и его длинное лицо покраснело. – Берл Локхарт не нянька сраным китаезам!
В вагонах-ресторанах так тесно, что можно случайно разрезать стейк соседа, даже не заметив, что залез в чужую тарелку, поэтому за другими столиками слышали каждое наше слово. Большинство посетителей чудесным образом именно в этот момент одновременно закончили завтракать, встали и бросили на стол монеты, даже не пересчитав.
– Прошу прощения, мистер Локхарт, – сказал я, когда вагон вокруг опустел. – Я ничего такого не имел в виду.
– О, не извиняйся, – отмахнулся Берл, понизив голос, хотя все, кто мог бы подслушать, уже толкались у выхода. – Знаю, как это выглядит со стороны. Агентство Пинкертона пытается выбросить меня на свалку, но все равно… даже для них это слишком. Я вовсе не Чаня здесь охраняю.
– Так и знал, что вас не послали бы нянчиться неизвестно с кем! Самого Берла Локхарта! Наверняка дело серьезное.
Я взбивал пену лести так густо, что непонятно, как Локхарт видел меня сквозь пузыри, однако он, похоже, ничего не заподозрил.
– В точку, Рыжий, – сказал он и кивнул. – Чань – пустое место. А вот то, что он везет в Сан-Франциско, – это да.
– Так вы здесь, в поезде, охраняете… покойника?
Пинкертон снова улыбнулся, на сей раз только губами, но не глазами.
– Заметил имя китайца на бирке гроба, значит? Вот я и говорю: ушлые мерзавцы. Никакой это не гроб – это сундук с сокровищами.
Локхарт перегнулся через стол и поманил меня к себе. Когда я подался вперед, он перешел на заговорщицкий шепот:
– Дело вот в чем. Чань помогал собирать экспонаты для китайского павильона на Колумбовой выставке. У китаез там всего полно: и картины ихние, и музыка, и танцовщицы, и еда. И сокровища тоже были. Толком не знаю, какие именно: может, рубины с бриллиантами или золотые короны, кто их знает. Сам не видел: груз уложили там, в Чикаго.
– Понял, – кивнул я. – В гроб.
– Точно. Чань почти все одолжил у крупного коллекционера на Западе и отдал в залог кучу собственных денег. А на прошлой неделе банк этого коллекционера лопнул, и сукин сын потребовал от должников вернуть ценности, в том числе и побрякушки эти. Если Чань их не вернет, коллекционер заберет себе все его денежки.
– Так вот почему доктору обязательно нужно доставить все в Сан-Франциско.
– Да. К тому же, говорит, его «священный долг перед предками» сохранить это барахло. – Локхарт покачал головой. – Безумный урод узкоглазый.
– А полковник Кроу об этом знает? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала обида за то, что новый босс не поделился секретом со мной.
– Знает. Я брал билеты через него, а то китайца еще и не посадили бы на экспресс. Это Кроу и придумал мне кличку Кустос. Черт, да что за фамилия такая? – Лицо у Локхарта стало кислым. – А фальшивые усы – моя идея. Наверное, хотел показаться «современным детективом», как тот британский обсос, которого твой брат так любит.
Я делано рассмеялся, радуясь, что Густав сидит далеко и ничего не слышит.
– Знаете ли, в грошовых романах одними усами не ограничиваются, мистер Локхарт. Там еще появятся и деревянная нога, и повязка на глаз… – Меня посетило внезапное вдохновение, и вместо «чучела попугая», как собирался, я упомянул другую деталь: – Кудрявый блондинистый парик.
Я наблюдал за Локхартом в ожидании, что он как-то выдаст себя: моргнет или дернется. Но он лишь в очередной раз фыркнул.
– Пожалуй что так. Кроу-то говорил, чтобы я не утруждался с усами. Мол, не вяжется с моим «мудус опера»[22]. Черт меня забери, если понял, о чем он… но, наверное, надо было послушать.
– Так вы с Кроу старые приятели?
Локхарт покачал костлявой ладонью наподобие качающихся весов.
– Вроде того. Знаю и его, и Джеффа Паулесса много лет. Было время, большие шишки с железной дороги в очереди стояли к старому Берлу Локхарту… – Пинкертон погрузился в раздумья, и его взгляд скользнул куда-то за меня. А потом резко, едва ли не со щелчком вернулся ко мне. – Однако ты заявился с целой кучей вопросов.
Я натянул широчайшую улыбку и смущенно пожал плечами.
– Ничего не могу с собой поделать. Немного стыдно признаваться, но… у моего брата есть Шерлок Холмс, а у меня… – Я разразился неловким смехом. – У меня всегда были вы.
Локхарт так расцвел от гордости, что я даже испытал чувство вины.
– А-а, Рыжий, тут нечего стыдиться. У всех есть герои. Вот когда я был мелким сопляком, все пацаны мечтали стать как Кит Карсон. Думаю, нам всем нужен герой, на которого можно равняться. Ошибка только пытаться стать им. Потому что это не настоящий человек: это мечта.
Его улыбка стала задумчивой, а слезящиеся глаза снова затуманились.
– Посмотри на меня. Все еще пытаюсь быть Берлом Локхартом… но я-то уже давно не тот. Черт, может, я никогда им и не был.
– Ну-ну, бросьте… – Я хотел снова его улестить, но на сей раз не смог найти нужных слов. Может, Локхарт и правда старый дурак, но кто я такой, чтобы дурачить его еще больше?
Неловкая тишина накрыла нас, как мокрое одеяло. Но вскоре Локхарт разорвал ее хриплым смешком.
– Вот я разболтался, а? Да еще со свежеиспеченным сыщиком Южно-Тихоокеанской железной дороги. У тебя-то все только начинается, много еще веселых деньков впереди.
– И все благодаря вам, – подчеркнул я. – Вы были ужасно добры, что послали нас тогда к полковнику Кроу.
– Да ладно, просто изображал важную птицу перед двумя молодыми ковбоями, похожими на меня в былые дни. Заодно и Кроу оказал услугу. Он совсем отчаялся найти агентов, которым можно доверять, так что и на мать свою бы бляху навесил, если бы та позволила. Черт, да он, пожалуй, и меня возьмет, когда агентство Пинкертона меня наконец выкинет. – Он опустил руку в карман, достал флягу и открутил пробку одним привычным поворотом кисти. – Ладно, старый Берл Локхарт остался в прошлом. За будущее!
Он отсалютовал мне флягой, закинул голову и сделал большой глоток.
– Ну, спасибо, что уделили мне время, сэр, – сказал я и встал, не дожидаясь, пока Локхарт предложит составить ему компанию. – Я лучше пойду. Мой брат придумал задавать всякие вопросы пассажирам. Для нашего официального отчета, понимаете? Пока что сыщики из нас не очень, авось хоть на бумаге получится что-то получше изобразить.
Локхарт снова поднял флягу.
– Смышленый мальчик. – Его слова звучали искренне, но в то же время в них слышались и насмешка, и грусть. – Не сомневаюсь, далеко пойдешь.
Тут старика осиял золотистый ореол – в буквальном смысле: «Тихоокеанский экспресс» наконец выехал из длинной снегозащитной галереи и в вагон снова хлынул солнечный свет.
Я повернулся к столику брата, спеша поделиться с ним тем, что узнал.
Мне было что порассказать, вот только рассказывать было некому. Старый исчез.
