— Километров на семь. Чуть ли не до самого Страхова.
— Да! Ух ты! — удивился Игорь. — А почему это место так странно называется?
— Улай-то?!
Никто не знал толком, почему так зовется это место. О скале над Окой, об этом месте рассказывают всякие легенды — будто давным-давно в пещере жил каторжанин по прозвищу Улай.
Теперь Эльвира сказала об этом Игорю.
— Только дед мне говорил, — добавила Эльвира, — что Улай был не просто каторжанин. Он был предводителем шайки разбойников. Их атаманом.
— Ну-ну, интересно! Расскажи.
— Да, он был каторжанином, осужденным на вечное поселение за участие в восстании Степана Разина. Он бежал из Сибири, собрал вокруг себя сотню таких же, как и он, отчаявшихся бедняков, и они жили в этой вот пещере. Никого из местных жителей разбойники не трогали. Не давали они житья лишь богатым людям — алексинским купцам. Алексинские купцы водили по Оке баржи со всяким товаром: с хлебом, с солью, пушниной. Улай и его дружина ночью встречали караван барж, которые бурлаки тянули бечевой вверх, разгоняли охрану, забирали хлеб, меха, другие товары. Хлеб-соль раздавали мужикам, да и сами потом бражничали и пировали целую неделю.
Слушая, Игорь смотрел не на Эльвиру, а на скалу и думал, что старые глыбы песчаника, обрамленные молодыми побегами деревьев, хорошо смотрятся, и если написать еще и сосну, нависшую над скалой, то получился бы хороший этюд…
По привычке рисовать все: лицо человека, листья деревьев, животных, попадавшихся на глаза, — Игорь, недолго думая, вынул старый потрепанный альбом, который он всегда носил с собой в кармане куртки, и, присев на глыбу песчаника, стал рисовать. Он рисовал только черную пасть пещеры и очень живописную сосну над нею. Он так увлекся, что почти и не слышал рассказ Эльвиры.
Эльвира заметила, что Кудинов затих, — оглянулась и оборвала рассказ.
— Игорь, может, вам не интересно?
— Ах, да! Дальше, дальше Эльвира, — сказал он, но альбом не убрал.
Эльвира рассказывала…
Алексинские купцы даже стражу наняли — никакого им житья не стало, да и только. Одно разоренье! Думали-думали они и решили обратиться к царю с челобитной: так и так, мол, милостивый ты наш царь-государь, огороди, защити нас от нечисти разбойнической, от негодника Улая и его банды, которая обосновалась в лесах выше Тарусы-города. Ну, и далее они описали место это.
Царь послал сюда полк во главе с воеводой Гурским. Воевода приказал полку разбить лагерь по всему берегу Оки — от Тарусы и до этой самой горы; стрельцам было велено осмотреть округу. О всяких подозрительных местах доложить. Стали стрельцы искать да осматривать. Нашли пещеру в скале. Гурский в пещеру бумагу с ультиматумом. «Сдаться на милость царя-государя», — писал он разбойникам и срок дал на раздумье — три дня. Лето. Стрельцы ловят рыбу, купаются, а воевода пиво пьет в своем атласном шатре — ждет ответа. День проходит, другой… Баржи купеческие спокойно плывут — день и ночь. Купцы алексинские преподношения разные шлют воеводе, благодарят. Только на третью ночь дружки Улая возле того самого острова, который вы писали, снова напали на баржу…
«Возле острова, который я писал?! — подумал Кудинов. — Неужели?»
На его этюде остров этот выглядит серым, будничным: таких островов много на всякой большой реке. А оказывается, это не просто клочок земли, уткнувшийся вроде косолапого в реку. Оказывается, с этим клочком земли, вздыбленным над водой, связаны у народа легенды. Значит, остров этот надо и писать по-иному.
Игорь решил переписать этюд — чтоб на полотне чувствовалась широта, раздолье, легендарность. Надо писать так, думал Игорь, чтобы в каждом полотне, в каждом этюде присутствовало вот это: историзм, великое стремление русского народа к добру, к вольнице.
Игорь писал и уже почти не слышал рассказа Эльвиры. Он улавливал лишь самую суть. Воевода, понятно, разозлился: приказал взять пещеру штурмом.
Бой был короткий. Обессиленные разбойники были перебиты. Одни уверяют, что их атаману, Улаю, удалось скрыться в лесу, а по другим рассказам — Улай был схвачен, закован в кандалы и доставлен царю в Москву, Улай не стал просить прощения у царя и был казнен…
Сколько видится за этой легендой! — думал Игорь. Да, надо писать обыкновенное, сегодняшнее, но чтоб в каждом твоем полотне, в каждом этюде присутствовало вот это: история великого народа…
Они поднялись на самый верх Улая.
На вершине неширокой полосой росли мрачные сосны. Кроны их на фоне голубого неба казались черными. Но за этим хохолком соснового бора неожиданно открылись старые березы. Как положено всем долгожителям, березы горбатились, отрастили сучья, которые свисали, почти касаясь земли. В тени этих берез четкими рядами темнели посадки. Сосенки — ростом по плечи — дружно тянули кверху свои молодые, отросшие за лето побеги.
На поляне, освещенной солнцем, было очень хорошо: безветренно, гулко и чуточку пустынно, как бывает в лесу лишь осенью.
Игорь остановился передохнуть среди молодых деревьев, испускавших смолистый дух: все-таки подыматься вверх с этюдником было нелегко.
— О, сосны! — воскликнула Эльвира.
