Мы осмотрели три или четыре района застройки. Норвежцы строят немного, но хорошо, по-современному: сборный железобетон, панели. Но, сколько мы ни ездили по городу, ни одного похожего дома ни по планировке, ни по архитектуре. Северное солнце очень скупо, поэтому в домах большие окна, лоджии чередуются с балконами, не затеняя друг друга. Видимо, так было условлено заранее — в рабочее время мы только ездили, осматривая районы застройки внешне, со стороны. А как только наступило время обеденного перерыва, гид приказала остановить автобус и повела нас на один из объектов. Забор, ворота, вагончики — все, как и у нас, как и на любой стройке. Возле вагончика в тени корявой березы стол. Сидят рабочие в спецовках, едят суп, пьют из пакетов молоко. Узнав, что мы русские, повставали со своих мест, обступили нас. Норвежцы к русским относятся хорошо. На дверях каждого магазина в Северной Норвегии обязательно увидишь табличку: «Здесь говорят по-русски». Норвежцы встречаются с нашими рыбаками в море. Русские спасали их экспедиции к Северному полюсу. Русские освобождали их от немцев… Почти каждый второй норвежец понимает по-русски. Хоть немного, но понимает. Обрадовались рабочие: оставили обед, пошли показывать стройку. И прораб с ними. С нами были еще две женщины — бухгалтер СМУ из Ленинграда и диспетчер со стройки какой-то атомной электростанции — они не стали подыматься наверх, на леса. А Халима пошла. Дом, как сейчас помню, трехсекционный: в одном подъезде работали отделочники, в другом заканчивались сантехнические работы, а третья секция еще монтировалась. Начали с нее. По стремянке поднялись на монтажную площадку. Вижу, на бетонных плитах перекрытия провода и электроды для электросварки.
— Э, знакомое дело! — вырвалось у меня.
— Да?! — удивленно поглядел на меня один из рабочих в брезентовой робе. На мне костюм, галстук, лакированные туфли — не поверил. Тогда я указал на трансформатор, чтобы его включили. Трансформатор включили. Я взял держатель, вставил в него электрод. Рабочий подал мне рукавицы, очки, я снарядился, как положено, и прошел шов по основанию колонны, которую они только что установили. Шов получился хороший, как литой. Я много варил, особенно в молодости. Но не всегда такой хороший шов у меня выходил: видимо, соскучился, потому и вышло так удачно. Норвежец в брезентухе подал мне руку и восхищенно сказал:
— О-о! Стройка?
— Да, — говорю, — стройка.
Потом они повели нас в первую секцию, к отделочникам. Рабочие показали нам квартиры. Осматривая квартиры, мы все время разговаривали — где по-русски, где на руках объяснялись — о заработке, об отпусках, о страховых ссудах. Осматриваем комнаты, разговариваем, только замечаю вдруг: нет Халимы. Туда-сюда — нет, и все! Мне уж не до расспросов, оставил своих, заглянул в одну комнату, в другую. Нигде нет, как в воду канула. Наконец слышу женский голос на кухне:
— О, какая плита. Пластик!
Я на кухню. Халима, как хозяйка, стоит у окна, а прораб показывает ей мойку, шкафы, место для холодильника и овощечистки. Потом мы поднялись еще на один этаж; в квартире уже приступили к работе отделочники. На полу валялись кусочки обоев, различного пластика — под дуб, под ткань. Норвежцы все отделывают или деревом или пластиком на тканевой основе. Слышу, Халима спрашивает у прораба:
— Можно посмотреть?
Прораб отвечает:
— Ja, ja! Да, да!
А через минуту:
— Можно мне взять вот этот образец?
И снова:
— Да, да!
«А, Халима — художник по интерьеру», — решил я.
И, когда мы сели в автобус и поехали назад, к теплоходу, я снова оказался рядом с Халимой. Какое-то время мы молчали, обдумывая все, что увидали.
— Хорошо они строят, — заговорил я.
— Хорошо, но мало, — отозвалась Халима.
— У них много частных домов. Каждый предпочитает жить в своем благоустроенном доме. А это для молодежи, для новых семей.
— Да, но как отделывают! — подхватила она. — Обои какие! Думаешь, что это ситцевая драпировка, а это обои. На ткани.
— Я видел, вы взяли образцы.
— А что толку?! Начни разговор хоть с теми же химиками — пора, мол, и вам выпускать такие отделочные материалы, — они сразу же найдут уважительную причину: того нет, этого нет.
— Надо не с одними химиками разговаривать, — сказал я. — Надо обо всем сразу разговор вести, в государственном масштабе. И об однообразии фасадов наших домов, и о разумности планирования, и о качестве отделки, и об озеленении. Вы видели, как они строят? Ни одной березы не срубят. Дом умно вписан в пейзаж.
Она молча слушала меня, глядя в окно, на город, на белеющие в фиорде корабли. Потом вдруг резко повернулась ко мне и, я не понял сразу, насмешливо спросила:
— А вы можете и в «государственном масштабе»?
— Да-а. А чего… — петушился я.
— Тогда скажите, как вас зовут?
— Иван, — в замешательстве ответил я.
Она улыбнулась и я понял, что она женщина добрая и снисходительная.
— О Иван?! Имя хорошее, но обращаться по имени не очень удобно. Фамилия-то есть?
Я сказал и отчество и фамилию.
Тогда, улыбнувшись открыто, доверчиво, Халима сказала:
— О чем вы, Иван Васильич, со мной говорите?
