Можете понять мое состояние. Я вне себя; я никак не хотел этого — испортить такой вечер. Я не знаю, что делать с женщиной, когда она плачет: ласкать или, наоборот, утешать? Все это глупо, разве тут слова помогут? Но я все же встаю, подхожу к Халиме и молча глажу ее вздрагивающие плечи. Я стою чуть позади нее и из-за спины ее вижу, как слезы падают на ватман и растекаются по бумаге.
— Халима, милая! — говорю я. — Не надо убиваться. Понимаю, что тебе тяжело. Я разговаривал с Лазизом Кулатовичем. Он уверяет, что есть еще надежда. Я вскоре поеду в Москву, на сессию. Посоветуюсь с врачами. Что-нибудь придумаем…
— Что вы придумаете?! — вдруг горячо говорит она. — Уж, кажется, я ли все не передумала бессонными ночами! «Посоветуюсь…» Разве я не советовалась? Я уже была и в Одессе, и в Ленинграде…
Халима достает платок, вытирает слезы.
— Я всех подыму на ноги! — уверяю я ее. — Ты еще меня не знаешь!
Халима мало-помалу успокаивается.
— Простите меня… — роняет она.
— Это вы меня простите, что я не сдержался, — говорю я и, взяв из ее рук платок, начинаю вытирать глаза, щеки.
Халиму трогает мое участие.
— А у меня есть для вас подарок! — уже совсем другим тоном говорит она. — Месяц назад у нас в институте создан новый отдел — сейсмостойкости. Они обследовали все крупнопанельные дома, построенные ранее в городе. И поглядите, какая получилась картина!
Халима перебирает рулоны, лежащие на этажерке, достает лист, разворачивает. На листе две разноцветные диаграммы. Придвигаю к себе ватман, рассматриваю.
— Это диаграмма роста этажности крупнопанельных домов по годам, — пояснила Халима. — А на этой — аварийность этих домов в зависимости от роста этажности.
— Постой-постой! — радостно говорю я.
Говорю, а сам все прикидываю. Возведение крупнопанельных домов в городе началось с двухэтажек. Таких домов построено много; потом, спустя год-два, подняли застройку на этаж выше. Год назад возведено десятка полтора трехэтажных домов, и на этом остановились. Из этих таблиц выходило, что с возрастанием этажности аварийность не увеличилась. Наоборот, в связи с тем, что в городе было создано специализированное строительно-монтажное управление «Фундаментстроя», устойчивость трехэтажек даже несколько возросла.
— Так, так… — говорю.
Халима спокойно наблюдает за мной все время, пока я разглядываю таблицы. Я по природе своей тугодум. До меня не сразу все дошло. Но, когда дошло, я все понял. Я понял, что эти диаграммы — лучшее доказательство правильности моей мысли о возможности строительства пятиэтажек и в Ташкенте.
Я не знал, куда девать избыток сил от переполнившей меня радости. Я вскочил со стула, сграбастал Халиму в объятия и закружился с ней по комнате. Я кружился, расталкивая столы и «комбайны»; косы Халимы разметались в разные стороны и плыли по воздуху. Она вдруг крепко прижалась ко мне, и я услышал ее шепот:
— О Иван! Сумасшедший…
Когда, запыхавшись, я опустил Халиму на пол, она не спешила отойти от меня. Она смотрела на меня — маленькая, растрепанная, — и в глазах ее счастье.
Халима вдруг обняла меня и поцеловала.
В тот вечер, как сейчас помню, проводив ее домой, к сестре, я сказал:
— Халима, какая же ты хорошая!
Дергачев хотел еще что-то добавить, но умолк на полуслове. Ивана Васильевича, видимо, смущало, что среди прочего он рассказывает и о таких скучных вещах, какими принято считать крупнопанельное строительство. Но я слушал его с интересом. Может, потому я слушал его с интересом, что неотступно думал: батюшки, как шагнул мир! Как безбожно стар я! Как далеки от современности мои понятия о строительном деле, о людях, о проблемах градостроительства! Не скрою, был у меня и другой интерес — интерес к судьбе Ивана Васильевича и Халимы, чем кончится их любовь. И, когда Дергачев после всех этих таблиц заговорил о своих чувствах, я облокотился на стол, придвинулся к нему, чтобы слышать каждое его слово.
— Значит, она тебя первой поцеловала? — нетерпеливо спросил я.
Иван Васильевич помялся — к нашему столу вновь подошла Нина.
— Вы не будете на меня в обиде, — сказала официантка, — если я вам немного помешаю? Я прибрала все столы, остался только ваш.
— Пожалуйста, убирайте! — сказал я и стал подавать ей тарелки с дальнего конца, от стены.
— Не беспокойтесь, я сама. — Нина была предупредительна. — Вы с таким интересом беседовали… Я вам не помешала?
— Ну что вы, Ниночка! — горячо возразил Дергачев.
— Иван Васильевич так увлеченно рассказывал, что мне не хотелось бы вас беспокоить, — сказала Нина. Она уже убрала все столы и наш убрала, оставив нам лишь недопитую бутылку и тарелку с какой-то закуской. — Наговоритесь, будете уходить, погасите, пожалуйста, свет.
— Посидите с нами, Ниночка! — попросил Дергачев.
— Иван Васильевич, дорогой! Когда же тут сидеть-рассиживать?! Завтра, перед тем как сойти вам на берег, вас ведь надо будет еще накормить. А вы посмотрите, сколько времени — уже второй час… — Нина показала наручные часы. Может, нарочно показала, чтобы Иван Васильевич взял ее за руку.
