– Моя мать была англичанкой, отец – швед. Меня зовут Кирстен Бьоргсен. Все зовут меня Кирсти. Мне тридцать пять.
– Ваш адрес?
– «Катрина».
– Я имею в виду постоянный адрес.
– Я постоянно живу на «Катрине».
– Не может быть, это же торговое судно. Как здесь постоянно жить? В любом случае мне говорили, что женщин не пускают на корабли…
Кирсти рассмеялась.
– Ну, знаете, чего глаз не видит…
Она снова рассмеялась.
– Сколько вы уже живёте здесь?
– С четырнадцати, когда умерла моя мать. У нас был дом в Стокгольме, и я ходила там в школу. Но когда она умерла, отец привёл меня на «Катрину». Он здесь капитан.
– Мне сказали, что вы жена капитана.
– Жена? Кто это вам такое сказал? Он мой отец.
Чамми сменила тему и принялась расспрашивать о самочувствии женщины.
– У меня болит живот. То болит, то отпускает.
Тут Чамми начала понимать, что происходит.
– Давно у вас в последний раз были месячные?
– Не знаю. Я особо не обращаю внимания.
– Вообще не помните?
– Ну, может, несколько месяцев назад. Не знаю.
– Мне надо осмотреть вас.
Чамми ощупала огромный живот – плоть и жир. Невозможно было сказать, беременна эта женщина или нет. Акушерка вытащила стетоскоп, но он погрузился в плоть дюймов на шесть[46], буквально утонув в жиру, и Чамми услышала только бурление в кишечнике.
Женщина застонала.
– Больно! Вы сделали мне больно! Хватит!
Чамми остановилась, но боль только нарастала. Чамми потрогала низ живота и нащупала под плотью круглую твёрдую сферу. Когда боль утихла, она сказала:
– Кирсти, у вас схватки. Вы что, не знали, что беременны?
Кирсти приподнялась на локте.
– Что? – переспросила она, недоверчиво выпучив глаза.
– Вы не просто беременны. У вас схватки. Потому живот и болит.
– Не может быть. Вы ошибаетесь. Я всегда очень осторожна.
– Я не ошибаюсь.
Кирсти упала на подушки.
– Только не это! Что ж теперь папа скажет?
– Кто из мужчин на борту ваш муж?
– Никто. Все они. Они все мои мальчики, и я всех люблю – ну, почти всех.
Чамми оторопела. Кирсти прочла её мысли и захохотала так, что все её тело заколыхалось.
– Я – «бортовая». Радую мальчиков. Папа всегда говорил, что на корабле всё мирно, если у мужчин есть хорошая женщина. Поэтому он меня здесь и поселил.
Чамми была потрясена.
– Вы хотите сказать, что отец привёл вас сюда в четырнадцать, чтобы вы были, э-э-э, «бортовой» женщиной?
Кирсти кивнула.
– Но это какой-то кошмар! – воскликнула Чамми.
– Не говорите ерунды. Всё в порядке. После смерти матери я не могла оставаться в Стокгольме одна, а папа вечно был в море, поэтому забрал меня с собой. Он объяснил, что мне надо будет делать. Оставить меня себе он не мог, экипаж начал бы бунтовать. Так что устроили всё по-честному.
Чамми почувствовала, что задыхается.
– Отец объяснил?.. – голос подвёл её.
– Конечно. Он всегда был со мной честен. Но он капитан, так что всегда идёт первым. Остальным приходится ждать своей очереди.
– Ваш отец идёт первым? – слабо повторила Чамми.
– Конечно, он же капитан. Это естественно.
Чамми вспомнилась директриса Роденской школы. Интересно, что бы она на это сказала?
– И у меня никогда не бывает двоих за раз, – продолжала Кирсти. – Папа не разрешает. Он следит, чтобы всё было достойно.
– Достойно! – ахнула Чамми и представила девиз, выгравированный на гербе Роденской школы: «Honneur aux Dignes» – «Почести достойным».
Кирсти меж тем продолжала щебетать:
– Я очень люблю папу, правда. Он чудесный. У него лучшие на свете… Как это называется? Баки!
– Баки?! – переспросила Чамми. Всё это был какой-то иной мир.
– Ну, знаете, это как усы на скулах. Их называют баками. Я их чешу, когда он закончит со мной и ляжет отдыхать. Он часто так и засыпает. Это как ребёночка качать.
Началась очередная схватка, и Чамми держала руку на нижней части живота Кирсти, пока всё не кончилось. Она с трудом верила услышанному, и ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Кирсти продолжала болтать.
– Так лучше. Мне уже хорошо. Я-то думала, что это живот крутит. Я вчера ела зелёные яблоки.
– Нет, уверяю, у вас схватки, и вы скоро родите.
– Но мальчики всегда надевают резинку!
– Резинку? – переспросила Чамми.
– Ну знаете, в Англии эту штуку называют французской телеграммой, во Франции – английским плащом. В общем, мужчины постоянно их используют. Так говорит папа, а они не смеют перечить. И я заставляю их надевать эту штуку, или сама надеваю. У отца большая коробка. Он покупает по пять сотен, когда мы встаём в порту. Он очень аккуратный.
У Чамми закружилась голова.
– Пять сотен? – пролепетала она, уставившись на Кирсти.
– И мы никогда не используем их по второму кругу – папа запрещает. Вдруг порвутся? Так что я никак не могу быть беременна. Дело в яблоках.
Чамми не знала, что сказать.
– Пять сотен, – повторила она. – И на сколько же хватает коробки?
– На несколько недель. Папа следит, чтобы они не кончались. Если рейс длинный, он покупает две-три коробки. Нам они всегда нужны.
– Всегда?
– Ну, я нужна мальчикам, и я рядом. Папа говорит, что я – главная на борту, потому что радую мужчин, а счастливые мужчины лучше работают. А каждому капитану нужен хороший экипаж.
