Отголоски войны мучат, как вулканов разбуженных пляска.На прогулке дедушка с внуком, Старый с малым. Оба в колясках.Старый малым был, бегал в ораве босиком по дорожной пыли.Рос, работал. Война. Переправа. Медсанбат. Наркоз. Инвалид.Ни о чём он сейчас не жалеет, об одном только мыслит с тоской:Неужель его внучек, взрослея, доживёт до коляски другой?Неужель и в 20‑м столетье справедливость не кончит со злом?Неужель к небу тянутся ветви, чтобы, выросши, стать костылём?В мире чертятся прежние планы – бросить нас к фашистским ногам.Это значит – могилы как раны, это значит – окопы как шрам.Это значит – невесты без милых.Мир трехцветно будет обвит:Белый с чёрным – гробы в могилах.Белый с красным – бинты в крови.Память горя – нужная горе, чтобы новых не было мук.Дед со внуком в колясках, но вскореИз коляски поднимется внук.АРМЕЙСКИЕ СТИХИ почти не сохранились. Но, дивное дело, сохранилась страничка, исписанная рукой брата. Он сохранил стихи, которые я посылал ему из армии в армию.
Батарея шумная разбежалась спать,Я сижу и думаю, что бы вам послать?Ну, стихи солдатские вам читать с зевотою,А старьё гражданское помню с неохотою.И в полночной тишине мучает изжога,Засыпаю. Снится мне, что кричат: «Тревога!»И прочёл сохранённое, и вдруг ощутил, что многие живут в памяти. Надо их оттудова извлечь. Первые армейские, когда ещё живой ракеты не видел, были бравыми:
Меня «тревога» срывала в любую погоду с постели,Сирены ночь воем рвали, чехлы с установок летели.Звёзды мигали спросонок, луна на ветвях качалась,А где-то спали девчонка, со мною во сне встречалась.Лихо. Всё врал: «тревога» не срывала и так далее. Да и какие девчонки. Уходил в армию, поссорясь с одной и отринутый другой. Потом были стихи покрепче.
Тополя хрупкий скелет у неба тепла молили,Старшему двадцать лет. Взвод в караул уходил.Штыков деловитый щёлк, на плечи ломкий ремень.Обмороженных неба щёк достиг уходящий день.Или:
Эх, жись, хоть плачь, хоть матерись:Три года я герой.Раз мы сильны – молчит война,Раз мы не спим, живёт страна.А я не сплю с женой.Это я для одного «женатика» написал. Или:
Ты мне сказал: «Послушай, Крупин, – и сплюнул окурок в окно,– Дай мне свой боевой карабин, хочу застрелиться давно.Дальше шли мои зарифмованные уговоры отказаться от суицида, а завершалось:
– Мысли твои, чувства твои, как и мои рассказики —Это в клетке казармы поют соловьи,Это буря в ребячьем тазике.И ему же:
Как разобраться в жизни хорошенько?Ух, как она прибрала нас к рукам.И нам с тобой, сержант Елеференко,Служить ещё как медным котелкам.По «заявкам трудящихся» сочинял частенько. Одно моё «творение» очень было популярным:
Упрёки начальства, заборы – мелочью стали ныне:Сердце робость поборет, сердце в разлуке стынет.Смирительную рубашку на гордость не примет сердце.Я горд, от тебя, Любашка, мне уже некуда деться. 
