Византийцы яростно отбивали атаки врагов, надеясь только на помощь Богородицы и на себя. Сам наследник престола Иоанн Палеолог стоял в первых рядах сражающихся у Ворот Романа. В конце концов турки с большими потерями отступили. Как рассказывали очевидцы, в самый разгар боя на крепостных стенах появилась Пресвятая Богородица, внесшая невероятную радость в сердца защитников Константинополя и страх в души османов. Ромеи, почувстовав в себе новые силы, прыгали от радости, хлопали в ладоши и воспевали псалмы, османы сникли. Штурм захлебнулся, и вернувшиеся в лагерь турки под клятвой подтверждали султану реальность произошедшего события[962].
Правда, другие отряды османов проникли на юг Пелопоннеса, разрушив оборонительные сооружения византийцев на Коринфском перешейке, и произвели страшный разгром Мореи[963].
В 1423 г. пришлось решать судьбу Фессалоник, осаждаемой турецким полководцем Турханбеем. У Империи не осталось никаких сил, чтобы помочь Фессалоникам, и пришлось продать второй по величине город Византии венецианцам за 50 тысяч золотых монет. В это же время в Эфес, где располагалась ставка султана Мурада II, прибыли с просьбой подтвердить мир византийские послы. Подумав, осман согласился, но на очень тяжелых для Византии условиях. Кроме Константинополя, у Империи оставались всего лишь ближайшие к Черному морю города: Деркос, Анхиал, Месемврия. А из всей Фессалии ей теперь принадлежала только крепость Зейтун, да и то потому, что османы никак не могли ее захватить. Кроме всего прочего, ежегодно император обязался выплачивать османам 300 тысяч золотых монет.
Теперь уже не св. Мануил II, а его сын, венчанный еще в 1421 г. императором Иоанном VIII Палеологом, должен был решать эту проблему. Чтобы покрыть эту сумму, Иоанн VIII Палеолог отправился в Венецию, Милан, Рим и Венгрию, где продал последние фамильные драгоценности и выслушал очередную лекцию о необходимости заключить унию. По возвращении он застал своего царственного отца совершенно больным[964].
Наставляя сына и передавая ему свой опыт, василевс так говорил об унии: «Сын мой, определенно и достоверно известно нам от самих нечестивых, что их очень пугает, как бы мы не договорились и не объединились с франками, ибо они думают, что если это произойдет, то им будет причинено изза нас большое зло христианами Запада. Так вот о Соборе: пекись и хлопочи о нем, и особенно тогда, когда тебе необходимо запугать нечестивых. Но не предпринимай ничего для того, чтобы осуществить его, потому что я не вижу, чтобы наши были способны найти какойнибудь способ объединения, мира и единодушия, но они стремятся тех обратить к тому, чтобы мы стали как прежде. А поскольку это почти невозможно, боюсь, как бы не произошла еще худшая схизма – и тогда мы раскрылись перед нечестивыми»[965].
Незадолго перед смертью, в 1423 г., св. Мануил II Палеолог оставил трон, принял монашеский постриг под именем Матфей, и 21 июля 1425 г. скончался в монастыре Пантократора. Его провожала в последний путь громадная толпа народа, безутешного в своем горе. По словам современника, ни при одном предыдущем погребении императора не сходилось столько людей[966].
Его супруга, вдовствующая императрица Елена Драгаш, в монашестве св. Ипомония, проживет еще долго и скончается 23 марта 1450 г., немного не дожив до самой страшной и трагичной минуты в истории своего отечества[967]. Византийская империя умирала, рождая напоследок святых…
Кафолическая Церковь не могла оставаться «Вселенской» на территории одной Италии или только Константинополя. И раскол христианского мира, конечно же, представлялся современникам очень болезненным явлением, требующим своего лечения. В этом отношении Византийские императоры и Римские епископы зачастую действовали солидарно. Но этот процесс, крайне тонкий, изобилующий множеством привходящих обстоятельств, был настолько сложен, что совершенно напрасно и неоправданно пытаться присвоить ему какуюто конкретную, раз и навсегда данную оценку. Тем более отрицательную.
