Ему выдали документы, где было написано: солдат Александр Башкин признан непригодным для службы в русском воинстве. Покинул он госпиталь с тяжелым сердцем, как раз на Новый 1943 год. У пивного ларька остановился, выпил сто грамм водки, кружку пива, и пошел на площадь, опираясь на костыль, ежась от мороза. И долго кружил вокруг елки, любуясь разноцветью гирлянды, рассматривая причудливые игрушки, шары, какие красиво качались на ветру в загадочном свете. Великолепна была и красная звезду на макушке таежной сибирской красавицы. И в то же время, ни водка, ни елка душу не грели! Волчий билет в кармане гимнастерки тревожил печаль, хор плакальщиц над могилою! Казалось, что жизнь кончена! Быть воином Руси, храбро сражаться с врагом, жить на острие жизни и смерти, чувствовать свою душевную соборность с Отечеством, и вдруг оказаться даже ─ не хлебным колосом, а травою-лебедою на ветру, на русском поле! Такая угрюмая явь обижала, оскорбляла! Сжиться, свыкнуться с такою былью, с такою печалью было невозможно. Свыше сил.
Думается, в благородном сердце Александра Башкина еще со времен жизни Великого князя Руси Буса Белояра, кого крестоносцы распяли на кресте и сожгли, и кого в народе назвали русским Христом, ─ неизменно, неисцелимо, ожили вещие зовы воина и пахаря! И он им стал, и слышал в себе постоянно, требовательно мудро-загадочный зов России, будь воином, будь воином! На то тебя благословили боги Руси. Вернешься в свои края, становись за плугом, паши землю, дари людям караваи хлеба, как Христос! Были такие зовы, были! Во все русское пространство разливали о том русские церкви, разливали благовестом, строго-радостным благовестом, в пиршестве перезвона колоколов!
Он слышал в себе такие зовы!
Слышал, слышал!
Откуда еще мог явиться в сердце вечный зов ─ быть Пересветом в грозовое время для Отечества, и мчать, мчать с копьем и мечом на белом коне на поле битвы?
И вот он, трава-лебеда, даже не хлебный колос от пахаря Руси!
Легко ли о себе такое знать?
И он ли на костылях? Не дьявол ли? Не сон ли?
Конечно, Русь не упрекнет, а в трамвае даже уступят место. Он теперь земная печаль! Горечь войны! В его глаза люди будут смотреть с жалостью. И, конечно, сострадать! Но зачем ему такая доля? Нет и нет, Башкин, как земная плоть от гордости, от непоклонности, так жить не мог! Он станет биться за фронт!
Одно время подумалось, не навестить ли матерь Человеческую, родное Пряхино? Все же соскучился, очень соскучился! Но остановил себя! Возвращаться в родные края, ─ возвращаться на посмешище? Кому будет в радость и сладость калека? Только с печалью, с болью будут смотреть вслед деревенские! Отыщутся и злобные змеи, кто любит быть не пахарем, а Диогеном в бочке, те, непременно, ударят тугою вожжою, ласково, пьяненько спросят, не рано под пули подставился? Мудро, мудро! Пусть Россия воюет, гордые соколы гибнут за русскую правду, а мы на костыле погуляем! Угостись самогонкою, тебе теперь можно, сам себе хозяин!
Ни воин, и не пахарь!
Калека!
И смех завьюжит над деревнею!
Нет, только фронт, только битва за бессмертие России!
Но пока надо было жить, и он пошел работать в Кузнецке на металлургический комбинат, охранником в бюро пропусков. Но с вещим желанием, попасть на фронт! Башкин каждый вечер занимался в спортивном зале комбината, а утром совершал километровые прогулки; воин пытался оживить ногу. И не щадил себя, работал до головокружения, до остановки сердца. И вскоре подарил костыль старушке-вахтерше, которая страдала одышкою. Выстругал себе березовый посох! И снова работа, работа над собою, и полное презрение к боли! И свершилось, он услышал в благословении под собою целительную силу земли.
Башкин пошел в Сталинске в военкомат. И попросил отправить его на фронт. Военный комиссар, однорукий майор, тщательно ознакомился с его солдатскими документами, выпискою из госпиталя, устало спросил:
─ Не надоело воевать?
─ Никак нет, товарищ майор!
─ Медом там помазано?
─ Так точно, товарищ майор! ─ гордо подтянулся воин.
─ Эх, эх, ─ стал серьезным фронтовик. ─ Бестолковый вы народ, молодые. Врачи госпиталя признали вас непригодным для армии! Как я могу возражать служителям Гиппократа? Я давал присягу! Нарушу ее, отправлю вас на фронт! Меня, куда отправят? В военный трибунал! Толпами идете, толпами! Мне больше заняться нечем?
Он вернул Башкину документы:
─Все, вы свободны Кругом марш! И больше в мою душу не лезьте!
Александр Башкин не шевельнулся:
─ Врачи ошиблись, товарищ майор! Ошиблись! Желаете, станцую? Сами убедитесь.
Военный комиссар устало подпер ладонью щеку, ради вежливости, согласился:
─ Ну, станцуй!
Башкин прошелся кадрилью.
─ Как? Устойчив? Я же говорю, ошибочка вышла!
─ Ошибочка, да не совсем! ─ не согласился майор. ─ Прихрамываешь! Правда, хитро, как бы в танце прихрамываешь, но прихрамываешь! Кого провести хочешь?
Воин тоже не согласился:
─ Хорошо, не буду скоморохом! Буду воином императора Руси Павла Первого!
И он стал ходить строевым шагом, как по плацу, высоко поднимая ногу, припечатывая шаг!
