Раиса видела, как проходит война через маленькие города, оставляя зияющие пустыми проемами окон остовы домов да чернеющие на развалинах печные трубы. Неужели в ее родных местах теперь то же самое? Что сталось с теми, кто жил в поселке? Ушли с беженцами? Или не успели?
Она глянула читавшей через плечо. Зацепилась взглядом за заголовок "После оставления нами Брянска" и поняла, что не может разобрать ни слова, строчки расплываются.
Скрипнула и приоткрылась дверь, кто-то заглянул к ним с улицы:
— Машины идут! Кто из дневной смены еще здесь — живо! Поливанову — к Огневу.
Несмотря на плотную напряженность обстановки, Алексей Петрович чуть ли не от входа в бывший сельсовет приветствовал ее очень радостно.
— Товарищ Поливанова! Наливайте водочку и пляшите! А завтра за новой гимнастеркой!
“Мое звание”… Раиса не сразу, но сообразила, о чем речь. Она понимала, что нужно что-то ответить, по уставу ли, просто по-человечески. И не могла. Перед глазами все еще стояли скупые газетные строчки и все силы уходили на то, чтобы не разрыдаться. Командир взглянул ей в лицо:
— Рая, что ты? Что случилось?
— Немцы Брянск взяли.
— Орел, а теперь Брянск. Как все скверно-то, — он замолчал и на минуту показалось, что даже старше сделался, так залегли под глазами тени.
— Единственная вещь, которая мне в гражданской медицине так и не далась — разговоры с родственниками, — заговорил наконец товарищ профессор. — Это твой родной город… и он теперь как пропавший без вести. И даже когда мы его освободим и отстроим, шрамы останутся. Как тот шрам от осколка на памятнике погибшим кораблям. Но нам, пока мы живы, нужно стоять на своих местах и делать свое дело, — он бережно пожал ей руку. — Боль переплавлять в злость, а злость — в работу. Военфельдшером можно сделать больше, чем сержантом. Поэтому, все-таки собрать личный состав, сто грамм, чтоб кубики не ржавели, и завтра — за комсоставовской гимнастеркой.
Положенные по званию кубики тем же вечером отправились сначала в кружку с разбавленным спиртом, а уже потом — куда им положено. Армейскую традицию Раиса честно соблюла. И письмо брату написала, отправив тем же вечером, перед тем, как на дежурство заступать.
Но с того дня, когда в сводках прозвучало о потере Брянска, время покатилось вперед с чудовищной скоростью, как будто отсчитывали его часы с выскочившим колесом. Стрелки завертелись с устрашающей быстротой.
Газеты больше не обнадеживали, лишь призывали держаться: «Враг с бешеным упорством лезет вперед, и на некоторых участках фронта ему удается своим численным превосходством потеснить наши войска. Серьезность положения очевидна всем советским людям».
А еще через пару дней, когда уже всей кожей чувствовалось, что немцы давят и всерьез собираются прорваться в Крым, свежая сводка в газете заслонила все: «Опасность нависла над Москвой, над нашей родиной. Этой опасности прямо в глаза, как всегда, глядит советский народ».
Вопросов «что будет дальше?» никто не задавал. А работы сделалось столько, что скоро не стало ни стрельб, ни даже “вечерней школы”. Успели провести еще только два занятия, начали готовить операционных сестер, но на большее сил не хватило и оставили работать самых опытных, тех, кто еще до войны хорошо освоил инструментальные перевязки. Раису тоже. Она внезапно поймала себя на мысли, что так в чем-то даже проще: когда твоих сил едва хватает, и после смены остается свалиться и уснуть, их нет на то, чтобы оплакивать потери и страшиться неизвестности. Потому что даже написать брату хоть слово о Брянске у нее не хватило духу. Конечно, сводки сам читал наверняка. Пусть лучше знает, что Раиса в полном порядке и не волнуется за нее. Прав комиссар был на счет писем.
Весь день 18 октября Воронцовку поливало дождями от слабых и моросящих, до жестоких ливней со злым, пронизывающим ветром. Машины на глинистой дороге вело, словно по льду. Васильевская “полуторка” в очередной раз отказалась заводиться иначе как “с толкача”. Одно утешало — в такую погоду точно не будут бомбить. Самолеты появлялись в небе всякий раз, стоило только хоть чуть проглянуть в разрыв облаков солнцу. Враг бомбил станцию Воинки, железнодорожный узел, да так, что в Воронцовке стекла дребезжали. В садах за хатами отрыли укрытия, но в дождь их тут же заливало.
Дневная смена, отработав без передышки 12 часов, едва держалась на ногах, никому и есть не хотелась. Анне Васильевне даже уговаривать пришлось, мол “что же вы, товарищи, командование скажет, мол голодом вас морю”, “Елена Николаевна, голубушка, вас же так ветром унесет!” Каким-то чудом добралась почта. Никому было уже не до газет и не до сводок, кроме Кошкина. Он устало сморгнул опухшими от недосыпа глазами, проглядел бегло первую полосу и вдруг выронил газету на стол… Лицо его исказилось, будто от сильной боли.
