– И ты такой же кобель гнилой! – закричала девушка. – Чтобы все вы подохли, твари неблагодарные!
Внезапно трубка загорелась ослепительным светом и с грохотом разлетелась. Ударная волна хлестнула по лицу. Мир исчез.
«Был хромой, а теперь еще и слепым стал для полного счастья», – мелькнула мысль.
Сознание возвращалось какими-то странными кусками. Возникали какие-то шумы, голоса. Мозг отмечал, что лежать на чем-то твердом очень неудобно. Я попытался пошевелить руками. На запястьях возникло ощущение чего-то чужеродного, мешающего. Это уже точно не было сном.
– Очухался, – произнес хриплый, пропитой голос. – Иваныч, чё с ним делать?
– Охранять, – ответил другой голос. – Мы скоро вернемся.
Этот голос принадлежал вполне культурному человеку. Однако некоторая излишняя твердость интонаций навела меня на мысли о спецназе.
«Допрыгался, – пронеслось в голове. – Всего шесть часов прошло с того разговора, а уже какая-то сука сдала. Это ведь свои, милицейские».
Крепкий удар по голове изрядно попортил мне способность мыслить и действовать, но нужно было собраться, нужно было действовать. Я аккуратно попробовал пошевелить ногами. Их мне связывать не стали. Тело было не повреждено, лишь слегка кружилась голова. Я отметил, что с прямохождением, стрельбой и кулачным боем могут быть большие проблемы.
Попытавшись разодрать веки, я обнаружил, что почти ничего не вижу. Глаза, залитые слезогонкой, не хотели открываться. Понемногу мир проступил сквозь пелену слез. Глаза резало невыносимо, однако видеть окружающее было сейчас жизненно важно.
В квартире орудовали какие-то люди в масках, давая указания бомжеватого вида милицейским выносить то или другое. В изъятии ценностей прослеживалась определенная последовательность, даже педантичность. «Маски» не трогали приборы, которые были соединены кабелями или включены. Видимо, они знали и об этом свойстве моих приборов – в определенных условиях превращаться в мощные взрывные заряды. Зато все остальное вытаскивали полностью.
Не избежали конфискации ящики с консервами и алкоголем. Бомжементский контингент выволакивал их в первую очередь. Оттого многие устройства не попали в машину и остались в гостиной, сваленные в кучу.
«Замаскированные», обнаружив такое огорчительное обстоятельство, разразились негодующими тирадами, которые по логике вещей должны были закончиться зуботычинами. Бомжи по привычке втянули головы в плечи, забыв о своих автоматах. Однако новый статус «синяков» удержал омоновцев от рукоприкладства.
Они оставили одного своего и пару бомжей охранять квартиру. Командир обстоятельно и нудно обьяснил контингенту, чтобы они помимо очевидного, как-то: бдительно охранять, не пускать и не бухать, ни в коем случае не трогали аппаратуру. Люди соглашались, старательно кивая и изображая на лицах подобострастное внимание. Несмотря на тяжелое состояние, мне стало почти весело.
Вот она, картинка из будущей жизни, которая случится, выживи эта кодла. Наконец начальник закончил скрипеть, шепнул что-то на ухо своему бойцу, которого оставили следить за бомжементами, и спецназовцы покинули квартиру.
Их ботинки сосредоточенно и целеустремленно протопали по лестнице. Под окнами запыхтел двигатель, и раздался приглушенный шум отъезжающего автомобиля.
Стражи порядка проводили машину взглядами, потом один из полицаев подошел ко мне и потыкал ногой.
– Мужик, ты живой? – осторожно спросил он.
Я счел за лучшее промычать в ответ нечто неразборчивое.
– Что ты там бубнишь, не слышно ни фига, – продолжил «полицай».
Он присел рядом со мной и аккуратно, почти нежно перевернул.
– Ты, лишенец, – начал бомжара. – Сейчас тебя в жопу ебать будем.
– Пойду я покурю, – бросил спецназовец, поднимаясь.
– То есть как это? – я сыграл недоумение. – Что случилось?
– Ща пиздец твоему очку приснится, – следом из бомжа полезли перлы русского разговорного, которые соперничали только с гнилью из кишок, вылетающей с каждым выдохом беззубого рта.
– Вы что себе позволяете?! Я капитан милиции.
– Был капитан, – продолжил бомжемент, поднося к лицу грязный кулак. – Марафет давай и быстро… Враз очко порву на фашисткий крест.
– Остынь, Димон, – осадил его второй. – Фраерок культурный, сам отдаст.
– Ребята, надо-то чего? – изобразил я испуг. – Все, чего хотели, сами взяли. А если вам герыча надо, то отродясь не держал.
– Ща я тебе, – начал первый, тыча мне в нос грязным, вонючим кулаком.
Но второй его остановил.
– Ты подожди, может, и правда не врубается, – второй мент отодвинул напарника. Мой «спаситель» был не менее грязен, а стоптанные, расползшиеся ботинки были политы белесо-розовой пакостью и источали невыносимую трупную вонь. – Ты, мил человек, с нами не играй. Верю, что дури в порошках у тебя нет. Да и не нужна она, когда приборчик есть. Мне вот рассказывали про твою машинку. Включаешь, и тащишься… Начальник говорил, что лучше бабы, лучше дури, будто родишься заново.
– Не понравится это вашему начальнику, – заметил я.
– А вот не твоего ума это дело, – коротко бросил «злой» бомж. – Ты ведь никому уже не расскажешь.
