– Можно я подумаю? – спросил я.
– Подумаешь? Каков, однако, – князь обернулся к штабным и громко заржал. – Основательный шельмец. Люблю таких!
– Ну давай, давай, – зашептал сзади дядя Федор, – а то ведь передумает. Денег проси, дом, скотину… А то ведь живете, прости господи, голытьба – голытьбой.
– Я хочу, – тут сердце у меня ушло в пятки от сознания собственной смелости, – хочу, чтобы я сам, отец мой, брат мой и все наше потомство были свободными до скончания веков.
Вздох ужаса пролетел над поляной.
– Еще хочу иметь право носить оружие, чтобы защищать свою свободу от любого, кто на нее посягнет, так же, как и отец мой, и брат мой, и все наше потомство.
Я увидел, как наливаются кровью глаза князя, как пальцы судорожно сжимают плеть.
– И еще хочу, – тут мой голос поднялся до крика. – Хочу дочь твою, княжну Рогнеду, в жены взять!
– Дурак ненормальный! – взвизгнула Ганя и опрометью бросилась из-за стола.
Князь попытался было вытащить плеть, но тут его сломал приступ дикого, необоримого хохота.
Смеялись все. Кто-то сел мимо скамьи и теперь валялся по земле, пачкая дорогую одежду, не в силах справиться с конвульсиями.
Дуболомов-старший опрокинул блюдо с поросенком и теперь дубасил пудовыми кулаками в подливку и кашу, забрызгивая себя и соседей. Позади тоненько хихикал дядя Федор и пофыркивал, стараясь остаться в рамках приличия, отец.
Вдоволь насмеявшись, князь поднял руку, призывая к тишине, обвел взглядом, туша смешки не в меру развеселившихся подданных. Обошел вокруг меня, приблизился. Посмотрел в глаза.
Я выдержал его взгляд. Я понял, что ведь это именно его я видел плачущим, с перемазанным бог знает чем лицом, прячущим голову в неглубокой ямке, закрывающим затылок и орущим от невыносимого ужаса.
Иван Васильевич опустил глаза, отвернулся. Сделал пару шагов взад и вперед, снова обошел меня кругом. На его лице явственно читались те кары, которым он хотел меня подвергнуть, страх за репутацию мудрого правителя и оценка той пользы, которую я мог бы ему принести.
– Писаря сюда, – негромко произнес князь.
Появился писарь.
– Пиши! – приказал князь и начал диктовать:
– За проявленное мужество и решительность отрока Даниила Андреевича… так и пиши, крючкотвор, «Андреевича»… Концепольского жалую я именным оружием, взятым им на поле боя.
Оного отрока зачисляю в благородный кадетский корпус, дабы стал он добрым офицером, защитником веры, князя и Отечества нашего Православного.
Оному отроку положить жалованье кормовое и амуничное в сумме ста рублей годовых на все время обучения.
Это были действительно большие деньги. Я посмотрел на князя. Он обратился ко мне, думая, что я буду его благодарить, но увидел в моих глазах лишь вопрос.
– Ты что-то спросить хочешь, Даниил? – с легкой угрозой поинтересовался он.
– А Рогнеда?
– Рогнеда не телка на базаре, чтобы за нее вот так торговаться, юноша, – устало и раздраженно ответил князь. – Коли будешь ты ей мил, так вернемся к разговору, авось тогда уже не так смешно это будет.
– Благодарю вас, великий князь, – произнес я, поясно кланяясь владыке.
– Иван Васильевич, как же это?! – вступил в разговор мой отец.
– Что-нибудь не так, Андрей Сергеевич? – подчеркнуто вежливо осведомился князь.
– Не дело это, светлейший князь. Мой сын грамоте обучен, истории, математике, физике, я его на свое место готовил.
– Вот и хорошо, – произнес князь, давая понять отцу, что спорить бесполезно. – Мне нужны грамотные офицеры. А у тебя другой сын есть, да и сам ты нестарый. Будет время подготовить себе замену.
– Не согласен я, князь. По отцовскому праву, данному мне Богом, выбрал я своему детищу судьбу и не хочу, чтобы его где-нибудь на границе с Суздалем подстрелили, когда ты очередную никчемную войну затеешь.
– Что?! – лицо князя задергалось. – Смерд, холоп забывшийся! Взять его! На кол, смутьяна! Прямо здесь, публично!
Отца скрутили и повязали. Команда лесорубов пошла выбирать подходящую тонкую осинку.
Князь немного остыл. Посмотрел на меня, посмотрел на отца. Видно было, как не хочется ему в один день лишиться хорошего летописца и архивариуса, при этом приобретя заклятого врага в лице его сына.
Он хлебнул вина и подошел к отцу:
– Ты понимаешь, что можешь сейчас умереть смертью лютой, позорной?
– Да, – ответил папа.
– И сын твой будет уже не князевым любимцем, за его счет обучаемым, а третьесортным кадетишкой, всеми шпыняемым, волчонком, который в лес смотрит. Хочешь ты ребенку своему такой судьбы?..
Какая баба около тебя вьется, ждет, когда позовешь! А ты за глупую пыху готов и смерть страшную принять, и жизнь близким испортить. Одумайся, Андрей Сергеевич, пока не поздно. У тебя ведь еще младший есть… Кто кормить его будет? Все ли ты понял?
– Понял… – глухо ответил отец.
– Развяжите его, – приказал князь, – он знает, что делать.
– Прости меня, великий князь, – сказал папа, становясь перед ним на колени.
Князь долго и внимательно смотрел в его глаза, потом изрек:
