Наконец решил заняться делом, чтобы хоть как-то отвлечься. По экрану побежал текст… На этот раз автоматика занесла Джека на много месяцев позже того страшного вечера, когда над лесом встали облака темно-багрового пламени, а из земли полезли мертвые тела, облаченные в многослойную ткань биополяризатора. «Я сидел на губе в карцере, холодном помещении с зарешеченными оконными проемами без стекол. Окошко на двери было забрано мелкой решеткой, отчего сквозняки свободно циркулировали через камеру из коридора на улицу и обратно. Единственно теплым помещением в сарае гауптвахты была караульная комната, расположенная по соседству и отделенная тонкой перегородкой из кое-как сбитых между собой горбылей, – гуманная мера, заставляющая охранников круглые сутки поддерживать огонь в печи, чтобы арестанты совсем не околели.
– Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой, – орал я без слуха и голоса, равномерно ударяя в стену деревянной миской.
– Эй, орел, ты бы унялся, – крикнул наконец караульный инвалид Михеич. – Слушать сил никаких нет.
– А за что они меня? – в запальчивости возразил я. – Вещь мою украли, драться полезли все на одного. А я еще и виноват.
– Не вещь, Данилка, а боевой пистолет системы Макарова с патронами, который тебе как кадету иметь пока не положено.
– А им что, уже можно? Офицерами заделались?!
Инвалид промолчал.
– А что они всей гурьбой на меня драться полезли? Тут уж любой озвереет.
– Ты двум робятенкам головы табуреткой пробил. Слава богу, не насмерть. На кой черт ты на младшего Дуболомова, Кольку, порчу напустил?
– Да ничего я такого не делал! – возмущенно крикнул я. – Просто сказал: «Дуболомов – пащенок, сиделец Кащенок, будешь ссаться и тени бояться». Ну не заколдовывал я его, не заколдовывал! Нечего было пистолет красть. Я ведь знаю, это он.
– Ребенок теперь под себя ходит, стоит половице скрипнуть. А тень увидит – криком исходит. Ладно, хорош базарить. Тут к тебе брательник пришел.
За полкопейки охранник выпустил меня из холодного карцера в караулку, где восхитительно-жарко горела печка, а в окнах были целы подслеповатые, давно не мытые стекла. Сам же караульный, зная, что мимо него все равно никак не пройдешь, расположился за дверью.
– Здорово, братишка! – поприветствовал я Сергея с удовольствием опускаясь на табурет. – С чем пожаловал?
– Здравствуй, Данилка, – ответил брат, размазывая слезы и кидаясь обниматься.
– Ну, что такое, что за бабство, – недовольно сказал я, отодвигая мальчика. После стужи арестантской особенно приятны было тепло и запахи супа и чеснока, которыми тут баловался инвалид. Родными казались даже серые, насквозь пропитанные копотью стены и рассохшиеся, скрипучие, ободранные сапожными подковами половицы.
– Не увидимся мы больше никогда. Верка меня и бабулечку в деревню отправляет, в Судогду, чтобы волки нас там съели.
Сережка опять залился слезами.
– А чего, в новом доме уже тесно?
– Скоро будет, – губы Сережки опять задергались. – А нас с бабулечкой…
– Не томи, рассказывай, как дело было.
– Ну… это… ссориться они начали. Сначала Верка приветливая была да обходительная, а потом слово за слово скандалы начались.
– Из-за чего?
– Верка скотницу наняла, кухарку, домработницу, – сказал брат, старательно изображая ужас на лице. – Самой ручки пачкать лень. Представляешь, какие деньжищи на ветер выкидывает. Бабушка все думала, что, может, недопонимает молодуха чего, но все без толку. На все один ответ: «Отдыхайте, не мешайте, не лезьте, я сама». Вот мы и собрались…
– Что, прямо так сразу, в один день? – с подвохом поинтересовался я.
– Нет, конечно, – Сергей не понял иронии. – Бабулечка давно предупреждала. А вот на днях опять разговор зашел, так ведьма и говорит в ответ: «В Судогду? Скатертью дорога», типа катись колбаской. В один час вещи ее собрали, возницу нашли…
– А ты как же в ссылку попал?
– Кому я здесь нужен, кроме бабулечки? – не по-детски серьезно и рассудительно ответил младший брат.
Дверь распахнулась. Вошла тетя Вера. Она была одета в роскошную шубу из чернобурки с капюшоном. Светлые волосы были уложены как у замужней, однако не покрыты платком.
Бывшая амазонка похорошела. Было видно, что теперь она может уделять гораздо больше времени своей внешности, не изнуряя себя пробежками на полосе препятствий и тренировочными марш-бросками на двадцать километров в полной выкладке. Казалось, она принесла с собой свежесть морозного, солнечного дня.
– Здравствуй, Данилка, – сказала она. – Живой, вояка?
– Что со мной сделается? – ответил я.
– Не болит? – поинтересовалась тетя Вера, прикладывая ладонь к фингалу у меня под глазом.
– Им поболе досталось, – буркнул я.
– Сережа, иди в сани, да скажи Федору, чтобы подождал, подвезете меня по дороге.
– Хорошо, мама, – с ненавистью выдавил Сергей.
– Поговорить хочешь, тетя Вера? – поинтересовался я.
– Да, Данилушка, – ответила она, когда дверь за братцем захлопнулась. – Скажи, ты почему меня тетей называешь?
– Ты только об этом хотела спросить? – поинтересовался я.
– Нет, конечно. Это так, к слову. И все же, почему?
