– Я к тебе неплохо отношусь, как и ты ко мне, делить нам нечего. Для моей мамы ты молода слишком. Да и мать у человека единственная бывает, а моя давно умерла. Ты солдат и я солдат, нам даже вместе воевать пришлось. Я бы тебя просто Верой звал, но не знаю, как ты на это отреагируешь.
– Нормально отнесусь, Данилка, – засмеялась тетя Вера. – Ты по крайней мере не шипишь, обращаясь ко мне, не то что твой брат.
– Это не он шипит, это бабка Манька. С ее голоса малец поет.
– И чего старухе не хватало? – вздохнула тетя Вера. – В новом доме по большой комнате ей и Сергею выделили… Так нет, полезла жизни учить.
– А это ее свойство, – усмехнулся я. – Испортил жизнь себе, испорть ближнему.
– Даниил, – тетя Вера положила мне на руку свою ладонь. – Данилушка… Очень я тебя прошу…
– О чем, Вера?
– Твоему папе весной князь обещал потомственное дворянство, ты уж посиди смирно, не петушись.
– Не я начал, – сердито бросил я.
– Не дело, когда у ребенка есть то, чего нет у других. Это зависть вызывает. Не дело табуреткой по головам лупешить. Не дело порчу напускать, – тетя Вера улыбнулась, – и на кого, на младшего сына воеводы, боярина Дуболомова.
– Да не… – Я замялся. – Оно само так вышло.
– Вышло, – мачеха вздохнула. – Тебе вчера в окно камень кинули, а могли и гранату. Боярин – человек серьезный. Сними. Сними, пожалуйста. – Бабка Лесовичка не справилась.
– Ты только не гордись особо, тут гордиться нечем. Ведь подкараулят кучей, и колами убьют. Всех не заколдуешь.
– Это правда, – после некоторого раздумья согласился я. – Ну ведь не заколдовывал я его. Малый он суеверный, думает, что я «слово» знаю. Они ведь все, перед тем как в упыря стрелять, кричат «повыше сраму, пониже пупка» и думают, что это и есть заклинание. А вот черт его знает, сам себя сын боярский сглазил со страху, а мне отдувайся. Пистолет пусть вернет…
Тетя Вера странно посмотрела на меня, залезла в сумочку. Вытащила сверток, аккуратно развернула:
– Вот она, твоя пукалка.
Я приблизился, разглядывая оружие. Сверил по памяти номер.
– Неужто сам отдал? – поинтересовался я.
– Да, – ответила тетя Вера.
– Тебе? – удивился я.
– У меня во взводе была девочка, Маша Егорова, так она сестры воеводы родная дочь. Она со мной встретилась… Ну в самом деле, не пускать же по дворам красного петуха или гранаты в окошко закидывать, если можно решить вопрос тихо, по-семейному.
– Ты знаешь, я «шпалер» не возьму. Что-то тут нечисто.
Во взгляде бывшей амазонки на мгновение появилось удивление и облегчение. Она быстро убрала оружие обратно, причем я успел заметить в сумке край серебристой экранирующей ткани.
– Не простой ты мальчик, Даниил. С пониманием.
– Ты тоже, Вера.
Мачеха кивнула.
– Я бы все равно не дала тебе к нему прикоснуться.
– А самой не страшно?
– Тут только на тебя было сделано, избирательно. Бабка Лесовичка на эти вещи большая мастерица.
– Изрядно, – только и сказал я.
– Сразу не сказала, почему?
– А может, я испытать тебя, мальчик, хотела, – неприятным, холодным голосом вдруг сказала тетя Вера. – И потом, это наше, жриц Великой Матери, дело.
– Не расслабляйся, верь только себе. Так, что ли? – хмуро спросил я.
– Да, Данилушка, – ответила она нормальным тоном. – Мать тебя этому научить не успела, а Андрея Сергеевича моего бесценного этому самого надо учить, да поздно уже.
Она вздохнула.
– Вера, ты Машке этой передай, пусть ее братец двоюродный в полночь на перекресток придет. На лоб крест поставит, ну, тем, чем под себя ходит, скажет раза три: «Век чужого не возьму, буду жить я по уму» – и освященной водой пять раз умоется. Отойдет тогда.
Вера долго смеялась, потом спросила:
– Поможет?
– Откуда я знаю, – честно признался я. – Хотелось бы. Устал из-за ссыклявого в узилище мерзнуть.
– Если поможет – я тебе по весне пистолет Стечкина подарю… Новый, с тремя магазинами… Без подклада…
– Вера, я решил тебя мамой звать на людях. Можно?
– Можно, сынок.
– Хотя, – я бросил на нее быстрый взгляд, – скоро будет кому еще.
Вера вспыхнула:
– Неужели уже заметно?
– Нет. Догадался. Не стала бы ты просто так бабку в Судогду спроваживать.
– Догадливый, сынок. – Вера долго молчала, потом поднялась. – Пойду я, Данилушка. Помни, о чем мы тут говорили…
Дверь за мачехой закрылась. Я подождал, пока каблуки ее сапожек процокали по коридору, хлопнула дверь. Вдали резкий, визгливый, полный ненависти старушечий голос произнес что-то жалобное и обиженное про то, как заморозили на улице бабку немощную и мальчика маленького.
На это Вера спокойно ответила, что старой лучше бы помолчать, иначе для «сугреву» будет бежать до Судогды на своих двоих, за санями, раз ей так холодно. Старуха заткнулась, а я мысленно произнес: «Молодец, мама Вера».
– Ты это, паря, можешь оставаться, – сказал караульный инвалид. – Неча тебе там мерзнуть.
«Не иначе пузырь самогона…» – пронеслось у меня в голове.
И действительно, на столе появился чугунок с вареной картошкой, немного сала, лук и восхитительно пахнущий домашний хлеб. Для меня Михеич разогрел травяной взвар и поставил чашку, а сам достал из ящика стола маленькую, кривенькую, пузатую, мутного на просвет стекла стопку.
