— Можно, я посижу с Вами? — спросил он и, не ожидая ее ответа, поставил стаканы на стол, замотал в воздухе обожженными руками, засмеялся, сел напротив директора.
Кухмистерова опустила в смущении взгляд, слегка порозовела, прятала под столом дрожащие руки. Арачаев изредка, исподлобья бросал в ее сторону вкрадчивый взгляд, потом, осмелев, впился в нее глазами. Только сейчас он увидел ее вытянутое худое лицо, маленький аккуратный нос, правильные бледные губы, выцветшие прямые брови, высокий, умный лоб.
— Пейте чай, — тихо предложил он, — а то остынет.
— Да-да, — также слабым, срывающимся в волнении голосом ответила она.
Вновь наступила долгая, тягучая пауза. Кухмистерова сидела в той же застывшей позе. Тогда Цанка встал, обошел стол, обнял ее за плечи, наклонился, слегка поцеловал в пылающую щечку.
— Успокойтесь, не бойтесь меня, — прошептал он ей на ухо. — У Вас есть папиросы? — вдруг спросила она.
— Папирос нет, обеднел я, есть махорка.
Чуть погодя вместе курили, наполнив маленькую комнату сизым дымом. После нескольких глубоких затяжек Кухмистерова впервые прямо подняла глаза, откровенно уставилась на Арачаева.
— У меня есть вопрос к Вам!
— Какой? — заинтриговался Цанка.
— Вы были на Колыме?
— Да.
— Вы не видели случайно там моих родителей — Кухмистерова Виталия Петровича и Кухмистерову Елизавету Федоровну?
— Нет, — после небольшой паузы ответил он.
Потом снова налили чай, еще курили, и после этого со слезами на глазах Эллеонора Витальевна рассказала Арачаеву о своей короткой, но горестной жизни.
Родилась она в Петербурге в 1912 году. Ее отец был сыном чиновника и сам всю жизнь до революции и после нее неизменно работал на телеграфе. Мать Эллеоноры Витальевны имела дворянскую родословную, получила образование за границей, знала несколько языков. После революции просила мужа бежать из варварской страны, однако Виталий Петрович, с юности носивший в душе реформаторские настроения, смотрел на все безобразия как на неизбежные болезни зарождения нового, справедливого порядка. После гражданской войны жизнь потихоньку наладилась — отец по-прежнему работал на телеграфе, а мать стала директором фабрично-заводского училища. Эллеонора Витальевна после школы закончила музыкальный институт, устроилась учителем пения в училище матери. Там же вместе со своими старыми друзьями, однокурсниками, организовала кружок народной самодеятельности. Однако наряду с революционными, пролетарскими песнями частенько играли запрещенные, буржуазные мелодии и ритмы. Однажды нагрянула облава, в маленькой подсобке, куда никто, кроме музыкантов, не заходил, нашли настенную карикатуру на Сталина. Всех арестовали. Кухмистерову осудили на три года. В женской колонии под Костромой провела год, потом перебросили под Ростов-на-Дону, везде помогало музыкальное образование — пела и играла она и для начальства, и для осужденных.
Только на третий год ареста, благодаря помощи женщин-охранниц, Эллеонора Витальевна получила долгожданное письмо от соседки. Оказывается, в тот же день арестовали ее мать. Возмущенный этим Виталий Петрович Кухмистеров стал бегать по всем инстанциям, ничего не добившись, воспользовался служебным положением и послал к Москву, к Сталину секретную телеграмму с жалобой на произвол местного ЧК. После этого его тоже арестовали, а младшую дочь — сестру Эллеоноры Витальевны, Валентину, забрали в приют. В конце письма соседка просила больше ей не писать и сообщила, что в их квартире живут другие люди — очень важные, неразговорчивые.
После освобождения Кухмистерову в Ленинград не пустили, направили в Грозный. Там она проработала месяц в музыкальном училище, однако и этого оказалось недостаточно, по какому-то указанию ее повысили — назначили директором начальной школы в горном ауле Дуц-Хоте.
После этого рассказа Эллеонора Витальевна нервно задрожала, жалостно заплакала. Цанка вскочил, вновь обнимал ее за плечи, что-то говорил, успокаивал, потом сказал, что здесь прохладно и желательно пройти в его каптерку. Кухмистерова никак не реагировала, тогда он осторожно приподнял ее, подталкивая, поманил в соседнюю, более уютную комнату, там, ничего не говоря, крепко обнял, стал целовать, она не противилась, вначале не реагировала, потом неожиданно ожила, в страстном порыве жадно задышала, всем телом прижалась.
Не говоря ни слова, Цанка сдернул с нее пуховый платок, в спешке возился с пуговицами полушубка, справившись, бросил его в угол, хотел вновь коснуться желанной женщины, но вдруг, как ошпаренный, застыл. Его глаза в изумлении расширились, несколько раз вверх-вниз пробежались по платью Кухмистеровой, в мгновение потухли, опечалились. Он протяжно выдохнул, поник, сел на покрытые изношенным одеялом нары, закрыл ладонью глаза. Эллеонора Витальевна простояла посередине каморки с минуту, подняла полушубок, молча ушла.
