На следующий день несколько мужчин с трудом разжали окаменевшие руки матери. Дихант упорно сопротивлялась, рыдала, ее лицо было неузнаваемо страшным, безжизненным, синюшным. Маленького Дени похоронили прямо у железнодорожного полотна, закопали в песке. Это был первый труп, но далеко не последний. За три недели пути было много страданий, унижений, лишений. Некуда было пойти по нужде. Нечего было есть, пить, нечем умыться, негде спать, или просто уединиться… Три недели, двадцать один день в скотском вагоне. Многие этого не вынесли… Больше никого не хоронили. Просто на остановках заходили солдаты и выкидывали трупы наружу, как мешки… Так это было… Было с детьми, со стариками, с женщинами… Но было и исключение.
Из-за задержки в пути дуцхотовцы не попали в основной график отгрузки спецпереселенцев (именно "отгрузки", а не отправки — было написано в отчетном рапорте военного коменданта республики). Заполненные ими три вагона пришлось подцепить к элитному эшелону. В этом железнодорожном составе отправлялась в Сибирь вся вайнахская номенклатура. Все вагоны были купейные, обустроены всем необходимым. Однако и здесь было классовое разделение: высшие руководители республики и их семьи ехали в отдельном, роскошном спальном вагоне; их было пятеро.
Они тоже волновались, чувствовали некоторую бескомфортность, боялись дальней дороги и туманной будущности. Когда состав тронулся, все немного успокоились: женщины и дети, плотно поев, заснули, пятеро начальников закрылись в отдельном купе — пили водку, жирно и разнообразно закусывали. При этом второй секретарь Магомедалиев пил коньяк.
— Понимаете, — говорил он озабоченно, — мне врач рекомендовал пить только коньяк, хороший. Иначе, говорит, будет язва и даже гипертония. А не пить нельзя, ведь у нас какая работа — сплошной стресс. Какая нагрузка…
— Да, это конечно… Сколько работали, сколько трудились, — поддержали его попутчики.
Через несколько рюмок охмелели, стали шутить, от жары поснимали пиджаки и галстуки. Закурили ароматные папиросы. Разговаривали только на русском. При этом субординацию соблюдали четко, говорили в основном главные по ранжиру, другие им поддакивали, вставляли редкие реплики типа: "А Вы об этом и раньше говорили", "Как Вы правы!", "Умное решение", "Дальновидно".
Наконец затронули самую больную тему — о выселении. И здесь главную речь держал второй секретарь обкома.
— Понимаете, товарищи, — говорил озабоченно Ахмед Якубович, — беда нашей интеллигенции, да и вообще всех образованных людей республики, состоит в том, что народ наш тёмен, неграмотен, своенравен. Ведь в целом правильно принято решение о выселении. Посмотрите сами: воруют, грабят, от службы в армии уклоняются, не работают, а если работают, то во вред… Ну что еще делать товарищу Сталину? Его понять можно… Конечно, есть некоторые перегибы, но это, видимо, связано с нехваткой времени: идет война. Я думаю, что товарищу Сталину доложат и верных коммунистов вернут обратно… Мне "первый" по секрету говорил, что мы с вами, товарищи, можем даже не доехать и нас с извинениями вернут обратно, на Родину… Точнее, Родина у нас весь Советский Союз, и куда пошлют, там и будем работать на благо народа… Мне для начала гарантировано место председателя горисполкома в Киргизии. Конечно, это не мой уровень, но это только вначале… Ведь наш "первый", Андрей Федорович, тоже там работал несколько лет, говорил — тяжело с этими чурками, тупые, говорит, и бестолковые… Ну ничего, мы с этими басмачами разберемся… Нам, как говорится, все равно, где укреплять власть Советов. Давайте выпьем за товарища Сталина!
Все встали. Выпили полные бокалы до дна, слегка закусили, сели.
— Я думаю, что товарищ Сталин не знает полной картины происходящего, он наверняка бы не позволил трогать коммунистов.
— Да, конечно.
— Это бесспорно.
— Ему доложат, и все будет исправлено.
— В этом нет сомнения.
Эти обильные застолья и громкие тосты продолжались каждую ночь.
Через неделю Магомедалиев жаловался попутчикам:
