Прошлое. Настоящее. Будущее полностью

Механизмы этой приватизации многообразны. Во-первых, властитель может выступать в роли интерпретатора, толкователя обычая: это власть человека, «знающего как надо». При этом ссылка на забытые или малоизвестные стороны обычая обязательна. Толкователь, пользуясь своим положением «знающего», может нечто опускать или добавлять от себя. Именно эти пропуски и добавления и являются проявлениями его личной власти.

Интересно, что этот, весьма старый, механизм исправно работает до сих пор: любое серьёзное новшество обычно нуждается в санкции со стороны «истории», то есть, проще говоря, знания о должном [108]. (Так называемый «фундаментализм» состоит не в том, что он обращается к прошлому за санкцией на власть, а в том, что он не признаёт никаких других её источников, отказывая им в легитимности.)

Другим источником власти является демонстрация ограниченности обычая, то есть открытый переход к властному творчеству. «В обычае есть не всё» – это не менее, а в чём-то и более популярная форма приватизации власти, чем интерпретация обычая. При этом, как правило, ссылаются на «наступившие новые времена», на «изменившиеся условия», то есть, опять же, на обстоятельства. В конечном итоге, власть может ссылаться на сам факт «течения времени» («нельзя же больше терпеть то, что продолжается веками!»), то есть на саму потребность в новом, которую она же и вызывает к жизни.

Однако в обоих случаях приватизация происходит потому, что обществу требуется больше власти, чем раньше.

Обычаю противостоит (и дополняет его) обязательство, то есть осознанно взятое на себя решение человека сделать нечто. Неважно, перед кем было принято обязательство – перед собой или перед другими. По сути дела, обязательство – это оформленная, объявленная воля, замещающая собой обстоятельства.

Однако между властью обстоятельств и властью обязательств нет чёткой границы. «Выхода нет», «я обещал», и «мне приказали» воспринимаются одинаково: как обстоятельства непреодолимой силы.

Итак, «личная власть» является вторичным явлением по отношению к власти безличной. Греческие софисты, впервые различившие «природный закон» и «человеческий закон», совершенно напрасно противопоставили их друг другу. На самом деле имеет смысл говорить о едином законе-как-таковом, существующем объективно – будь то законы физики, или человеческие обычаи. С другой стороны, существуют практики использования (и преодоления через использование) этих законов. В случае с физическими законами это техника (в современном смысле этого слова), в случае с обычаями – это разнообразные практики личной власти. Можно даже сказать, что властные техники появились раньше, чем «природные». Технологии власти одних людей над другими явились (и во многом остаются) образцом для человеческой «власти над природой». Техника вышла из политики.

Очень часто рассуждения о власти базируются на том неочевидном допущении, что «властитель» – это одинокая фигура, некий «царь, живущий один». Более того, одиночество властителя, казалось бы, прямо следует из того, что он властитель: в противном случае, ему пришлось бы делить власть, договариваясь с кем-то другим. Что является более сложным случаем, чем одиночество на вершине властной пирамиды.

Однако властная пирамида никогда не бывает одной. Даже дикие племена живут в окружении других диких племён. Соответственно, вождь каждого племени знает, что существуют и другие вожди. Более того, отношения с ними – прямые или косвенные – занимают его куда больше, чем обычно думают.

Прежде всего, о существовании этих отношений. Властитель рассматривает любые действия неподвластных себе людей (а также обстоятельств) как проявления чьей-то чужой власти. И его действия всегда учитывают это обстоятельство.

В этом смысле властитель всегда политик. «Политикой» мы называем действия власти, которые пытаются повлиять на чужую власть. Более того – для правителя политика может оказаться более важной стороной его деятельности, чем собственно «управление», то есть решение вопросов, находящихся в его власти.

Традиционным орудием власти обычно считается принуждение. Власть ставит людей перед выбором: или они будут делать то, что им прикажут, или «им будет хуже». При этом предполагается, что «хуже» им сделает сама же власть. При этом власть считается свободной от принуждения: властитель может делать, что хочет, и заставлять других делать это.