В парке маленького провинциального городка стали бесследно пропадать молодые красивые женщины. Поиски ничего не дали, находили только их одежду, художественно развешанную на деревьях. Одновременно с этими событиями в том же городке объявился и стал неимоверно популярным Гарри Петрович Бек, экстрсенс, который легко творил необъяснимые наукой и житейской логикой чудеса. И вот однажды вечером, возвращаясь с работы, Юлия Вадимовна, скромная учительница бальзаковского возраста, села в троллейбус, и там с ней произошёл странный случай, который круто изменил всю её жизнь и вверг в странные, порой невероятные приключения…
Ничего бы и не было, если бы я поехала на маршрутке. Сколько ни думаю, сколько не перебираю теперь мельчайшие детали тех странных событий, других причин не нахожу. Если б был тут замешан рок, судьба, то являлись бы сначала всякие вещие знаки и предзнаменования. Я бы видела необычные сны и томилась предчувствиями. Но ничем таким я не томилась, а просто, как последняя дура, вместо маршрутки потащилась на чертову троллейбусную остановку. Там-то все и началось.
Впрочем, нет, и на остановке ничего особенного тоже не происходило. Я стояла себе и думала, какая я хорошая, какой твердый у меня характер: маршрутку игнорирую, поеду по проездному на троллейбусе, сэкономлю. Ведь в ближайшее время мне предстоят две серьезные траты — Максу нужны кроссовки (у ребенка сороковой размер, если не стал сорок первый за последнюю неделю), а скоро у Наташки день рожденья. Ближайшей подруге я обычно дарю какую-нибудь не слишком дорогую, но стильную вещицу: шкатулку, нэцке, вазончик. Что-нибудь и теперь надо выдумать. В общем, мысли у меня были все простенькие и коротенькие, а сам вечер довольно неплох для сентября. Помню большой и тихий лимонный закат. Помню, что нехолодный ветерок шевелил листву. Только вот троллейбус куда-то запропастился. Поначалу нудное стоянье и жертвы в пользу кроссовок и Наташки даже возвышали меня в собственном мнении, но когда лимонный закат слинял и посинел, а на остановке остались только самые несгибаемые — пенсионеры-бесплатники с дач — мне стало обидно. Экономия-то копеечная! А если электричество отключили? Не торчать же здесь до второго пришествия! Придется-таки капитулировать и брести на маршрутку.
Я собралась было брести, но тут окончательно стало ясно: меня пристально разглядывает неизвестный молодой человек. Этот молодой человек, высокий, в белом плаще, сначала слонялся поодаль под драными кленами, а теперь продвинулся поближе. Правда, когда я поворачивалась в его сторону, он сразу утыкался носом в витрину киоска и начинал разглядывать шоколадки и презервативы, выставленные там. Но я знала: если отвернусь, он тут же снова уставится на меня пристальными, большими в сумерках глазами. Этот неотрывный взгляд я чувствовала и затылком, и даже плечом. В подобных ситуациях мне всегда в голову одна за другой, в одном и том же порядке, приходят две мысли. Первая: пиджак у меня застегнут не на ту пуговицу, юбка надета наизнанку, а на колготках огромная дырища. Если этого ничего нет, напрашивается вторая мысль: я молода, хороша собой и обольстительна. На кого тут еще пялиться? На дачников, что ли, в их линялых трико, с их разговорами об озимом чесноке? Нет, все естественно! Я непринужденно выгнула позвоночник и решила еще немного здесь постоять. В конце концов у меня проездной, и тратиться на маршрутку… Я очень красива в темноте, я знаю.
В эту минуту из-за угла выползла медлительная самодовольная туша троллейбуса. Молодой человек со своими взглядами мигом выскочил у меня из головы. Первыми на штурм бросились, конечно, дачники — скрипя тележками, застревая бедрами в проходах и переругиваясь. В троллейбусе сразу запахло укропом и луком. Я тоже неплохо устроилась на задней площадке и стала смотреть в окно. Мимо поплыли знакомые фонари и вывески. Вывесок я не читала, а разглядывала собственное отражение в пыльном стекле. Отражение было расплывчатое, таинственное и льстивое. Вот если бы мой портрет стал писать знаменитый художник (забыла его фамилию, он очень красивый и одновременно похож на Гоголя), то изобразил бы меня именно такой. Он опустил бы всякие ненужные детали. Он бы именно так, сверху, осветил бы мое лицо, чтобы тени от ресниц падали на щеки, как у Марлен Дитрих, а глаза тихо мерцали бы. И я бы глядела с холста, чуть улыбаясь, и прядь рыжих волос — нет, не рыжих, а с сиреневатым отсветом… вообще-то я русая, но этот сиреневый цвет («арагонский вечер» было написано на коробке) мне очень идет, и мне говорил один… ни к чему его называть! так, довольно тусклый самодеятельный поэт, его привела химичка состряпать куплеты к юбилею директрисы, он куплеты состряпал и деньги взял, да еще и сам на юбилей притащился, причем сел сразу у блюда с жареными утками и…
— Не поворачивайтесь! — прогудел мне в ухо чей-то незнакомый голос. Прогудел так близко, что от чужого дыхания моей щеке стало горячо и волосы колыхнулись на виске. После такого призыва я, конечно же, сразу повернулась и поняла, что сзади, отгородив меня собою от троллейбусной толпы, стоит некий господин в кожаном пальто. Причем стоит так близко, так ко мне придвинувшись, что я никак не могу сфокусировать взгляд и окинуть его лицо целиком. Я могла видеть либо блестящий, будто лакированный, орлиный нос, либо один из карих глаз, либо лиловый узкогубый рот и весь в точечках, зеленоватый, бритый подбородок. Такие рты и подбородки бывают у жгучих брюнетов.
