Прошлым летом полностью

Фигурки всегда стояли в антикварной витрине в их крошечной квартирке. Но после смерти родителей, когда все их вещи были запакованы и убраны, Элла не могла видеть ничего, что раньше принадлежало родителям, потому что ненавидела их за то, что они бросили ее. И особенно она ненавидела то, что любила ее мать.

Как-то вечером, когда тетя Кейти готовила ужин, Элла, тоскуя по родителям, забралась в гараж и стала рыться в старых коробках. Вдруг, когда она нашла в одной из них запакованные фигурки, ее охватила дикая ярость. Дикая, сверкающая злость выплеснулась на поверхность ее крошечного существа яростными слезами. Она начала хватать фигурки одну за одной и швырять их об стену гаража.

Кейти прибежала в гараж на звук бьющегося фарфора как раз в ту минуту, когда последняя фигурка, ангел с белыми крыльями, разлетелся на крошечные осколки. Фарфоровая пыль покрывала гаражный пол, словно свежевыпавший снег.

– И чем это ты тут занимаешься, Элла Скай? – закричала Кейти.

Элла не могла ответить. Ярость прошла, ее место заняла глубокая печаль. Она только что погубила мамину любимую коллекцию.

Мама побила бы ее мухобойкой и отправила без ужина в постель. Но тетушка Кейти опустилась на колени, крепко обняла Эллу и прижала ее к своей широкой мягкой груди.

Тетушка Кейти пахла печеными яблоками и свежим хлебом. Когда Эндрю и Элла переехали к ней, она начала постоянно печь пироги. Элла знала, что она делает это, чтобы порадовать их. Но в ту минуту Элле хотелось плакать и плакать. Она слишком долго сдерживала слезы.

– Ну-ну. – Тетя Кейти гладила ее по спине. – Ничего, Элла, ничего, расскажи мне. Почему ты разбила мамочкины фигурки?

– По… По… Потому, – всхлипывала Элла. Она смахнула слезы, вытерла руку о подол рубашки и попыталась еще раз: – Потому что… Я не знаю, – дернула она худым плечиком.

Тетя Кейти поджала губы.

– Я думаю, знаешь, но боишься сказать мне.

Элла поглядела на свои грязные кроссовки. Вообще-то они были белыми. А теперь стали серыми. Она крутила в руках подол рубашки.

Кейти подняла ее лицо пальцем за подбородок.

– Ты можешь сказать мне все. Но только честно. Честность – лучшая политика.

Элла не была в этом уверена. Она слышала последний разговор своих родителей. И то, что сказала мама, расстроило папу, и так сильно, что он не только убил их обоих, но едва не убил и Эллу с братом.

Так что Натан был прав: Элла винила свою мать.

Элла почувствовала, как ее глаза начинает жечь изнутри. Она быстро заморгала.

– Я очень давно ни с кем не говорила об этом.

Насколько она помнила, она не разговаривала об этом с тех пор, как рассказала об этом Дэмьену в первый год их брака. И то, что она говорила об этом с Натаном, могло значить только одно. Они были очень близки.

– Я знаю. Это ты мне тоже сказала. Как бы то ни было, – добавил он, протягивая ей горсть смеси, – ты ни в чем не виновата.

Элла сморщилась:

– Я не виню себя. Очевидно, что виновата была мама.

– Я не про твоих родителей говорю.

– А про что же?

Его взгляд опустился к ее животу и снова поднялся к лицу. Она ясно поняла, что он имеет в виду. Да, она винила себя в той аварии в конце ноября. Но Натан не имеет права объяснять ей, что это не так. Он не знает, что произошло.

Но и она не знает тоже.

Элла скривилась. Пора сменить тему. Ей больше не хочется обсуждать свои проблемы. Она хочет поговорить о нем. Или о них. Да, вот хорошее начало.

Она отряхнула руки от остатков орехов и взяла диктофон.

– Не возражаешь, если мы начнем?

– Конечно.

– Запись, – начала она. – Что мы делали прошлым летом? Редактор сказала мне, что ты водил меня в поход?

Натан открыл было рот, но быстро закрыл его.

– Да, – подтвердил он, когда Элла помахала рукой, чтобы интервью все-таки наконец началось. – Мы встретились седьмого июня. Со смерти Карсона прошло восемь месяцев, и я все еще был в плохом состоянии. Я много ходил по ТПТ, это Тихоокеанская Перекрестная Тропа. Она начинается тут неподалеку. Думаю, это было своего рода проявление скорби. Но мне нужно было с кем-то поделиться, рассказать кому-то мою часть истории. И я позвонил в Люкс Авеню, предложил им эксклюзив, и они прислали тебя. Почему ты так на меня смотришь?

– Как?

– Как будто не веришь, – он удивленно улыбнулся.

– Я верю. Я имею в виду, редактор сказала мне, что мы ходили в поход. Я люблю походы. Такие, однодневные, вот как сейчас, – она кивнула на тропу. – Но я не могу представить себя в многодневном походе.

– Ты очень хотела получить эту историю. – Он потянулся к водяной фляжке и глотнул воды, улыбнувшись из-за края.

– И что, мы были в походе пять дней?

– Около того. Следующий вопрос.

Элле хотелось спросить, чем же они занимались оставшиеся девять дней, но, взглянув на часы, она вспомнила, что время поджимает.

– Хорошо. Вернемся к твоим родителям.