Помните? Вчера по радио эту песню пел Агутин. Точнее, не пел, а больше покрикивал. Но песни не испортил. А почему сейчас не объявляют авторов того, что поют? Нет, как говорит сегодня молодежь, как бы авторов того, что типа поют. Наверное, потому, что большинство авторов провалится от стыда сквозь землю? Или не провалится? Как бы певец не проваливается, так что и с типа автором ничего не случится. Переживет. А мне было бы интересно услышать имена этих художников слова и звука.
Но ведь такой вот песней можно только гордиться. Правда? И Роберту Рождественскому, и Микаэлу Таривердиеву можно было гордиться. Если песня пережила не только сезон, но и авторов, это настоящая песня. Правда?
Странно, но «родной дом» у меня почти ни с чем не ассоциируется. Мы часто переезжали. По году-два жили в украинских селах, потом в городе. А может, «родной дом» – это детство, с папой и мамой, с их заботой и собственной безмятежностью...
Вы скажете, что я становлюсь сентиментальным. Еще бы! В сорок восемь самая пора. Только в восемнадцать я тоже был достаточно сентиментальным. Хотя каждый понимает слова по-своему. Возможность с помощью песни заглянуть в себя, в память, как в старый запыленный альбом с заветными пожелтевшими фотографиями, я сантиментами не считаю. Иногда это нужно делать. Иногда даже полезно.
О чем они писали эти слова? Раньше я думал – о Родине. Песня, кажется, так и называется – «Песня о Родине». (Раньше слово «Родина» писали только с большой буквы, а слово «Бог» – с маленькой.) А вот теперь мне кажется, песня о чем-то другом. О чем вслух особо и говорить не принято. Помните покой, которого так жаждал булгаковский Мастер? Может, это желанный берег?
Доплывем. И, может, на самом деле он будет ласковым. И не обманет.
А сексуальное и даже больше политическое заявление я сделаю в следующий раз. И еще опечалю вас. А в этот раз, надеюсь, развеселил.
ПЕРЕД РАССВЕТОМ...
Перед рассветом меня разобрал кашель. Я так бухыкал, что пришлось подняться. Прошел в кухню, зажег свет над столом, набрал воды в чайник и включил. Чайник, как всегда, сначала резко зашумел, показывая, что тоже проснулся, а потом притих и весь окунулся в работу – воду нагревать. А я все кашлял и радовался, что соседи мои спят крепко. Достал чашку темного прозрачного стекла, вынул из коробки пакетик с шиповником, взял вскипевший чайник и вдруг... Это было так неожиданно и так впечатляюще, что я чуть не ошпарился кипятком. Над площадью раздался оглушительный рев. Самолет падает? Иноплы прилетели? Вторая версия мне понравилась больше. Опять взревело. Взревело так, что стекла в окне задребезжали... И тут до меня дошло – это лев!
Ага, ага! Вот тут вы окончательно решили, что ваш покорный слуга сошел с ума. Какие львы в Апатитах на площади Геологов?! – воскликнете вы. Обыкновенные, – отвечу я. – Африканские.
Рядом с моим домом остановился наш старый знакомый – тульский зверинец.
Как он роскошно рычит! Если услышать этот звук в лесу или в пустыне, да еще ночью, никакие памперсы не помогут. Мамой клянусь!
Стало так интересно, что я даже кашлять забыл. Выскочил на балкон.
– Ты чего? – спросил я его с балкона.
– Да так, – проворчал лев, – сон приснился. Как будто отстоял в магазине длинную очередь за мясом, подошел к прилавку, а там не продавщица, а пудель в белом халате, и он мне говорит: брысь! Ты представляешь?
– Да, некультурно получилось. А меня недавно ротвейлер облаял. Хотел треснуть по его роже ногой, так с ним мальчик был лет пяти, мальчик бы стал плакать...
– Кстати, – лев понизил голос, – а где у вас тут торговля собачками на развес?
– Да ну, еще на них деньги тратить. Утречком пройдись по дворам – полно собак бегает.
– Иди ты! Ничейных?
– Раз она за собой хозяина на веревочке не тащит, значит, ничейная. Угощайся!
– Спасибо...
Мне показалось, он мечтательно улыбнулся.
– Слушай, я все спросить хочу...
– Небось, про то, как тяжело в клетке жить?
– Да мы тут спорим постоянно по этому поводу...
