Привет!
Глядя на мою жизнь со стороны, можно подумать, что она очень похожа на мою жизнь до исчезновения Эмили. Минус наша дружба, разумеется, но множество элементов остались на месте. Мы с Майлзом, наш дом, его школа, этот блог. Наверное, вы уловили намек на то, что Ники и его папа стали занимать больше места в нашей жизни. Но ведь это естественно, учитывая, через что они сейчас проходят. Через что
Я еще раз хочу поблагодарить вас за ваши любовь и поддержку. Они очень много для меня значат. Судя по вашим сообщениям (и зная, как хорошо может быть развита интуиция у мам), могу сказать: вы знаете, что вся эта видимость нормальной жизни – не более чем пластырь на зияющей ране. Наши жизни изорваны, и склеить их невозможно. Изорваны исчезновением матери, жены, друга. Мы продолжаем скучать по ней и жить в надежде, что она жива.
Так что можно сказать, что мы в режиме ожидания, мы зависли в воздушном пространстве и ждем кого-то, кто решит, куда нам лететь и пообещает безопасное, хоть и не без турбулентности, приземление.
С Ники теперь нелегко. Он отказывается есть что-либо, кроме гуакамоле и чипсов, которые Эмили готовила ему, хотя и не при мне. Иногда сердито смотрит на меня. Говорит, что я не его мама, что он хочет свою маму. И хотя я все понимаю, это напрягает. Бедный малыш.
Все, что я могу, – это быть с ним и по мере сил помогать ему и его папе. Я могу только ценить время, когда я с Майлзом, и быть благодарной за драгоценный дар жизни, которую могут отнять в любой момент.
Продолжайте желать нам хорошего. Направляйте лучи своей любви на Ники. Не теряйте надежды и молитесь за Эмили, где бы она ни была.
Говоря бессмертными словами диккенсовского Малютки Тима, да осенит нас Господь своею милостью!
Однажды после обеда Шон позвонил и сказал:
– Слава богу, Стефани, ты дома. Я еду.
Что-то в том, как он сказал “прямо сейчас”, заставило мое сердце гулко забиться. О’кей, вот и оно. Он хочет меня так же, как я его. Я это не придумала. Сейчас он скажет мне: я хочу быть с тобой.
– У меня новости, – объявил Шон.
По его голосу я поняла, что новости эти недобрые, и устыдилась торопливого вывода, к которому так поспешно пришла.
– Что за новости?
– Ужасные.
В окно я смотрела, как он выходит из машины – движения медленные, как у человека, придавленного тяжким бременем. Казалось, Шон постарел не на один год за те несколько часов, что я его не видела. Открыв дверь, я увидела, что глаза у него воспаленные, красные, а лицо пепельно-серое. Я бросилась обнять его, но это были не пугливые, медлительные, внушенные желанием объятия, как когда мы прощались после наших совместных вечеров. Это были объятия сопереживания, дружбы и – уже – скорби. Каким-то образом я поняла, что сейчас услышу.
– Ничего не говори, – сказала я. – Проходи. Садись. Давай я заварю тебе чай.
Шон сел на диван, а я пошла на кухню. Меня трясло, и я плеснула кипятком себе на запястье, но настолько распереживалась, что больно не было – только потом.
Шон отпил чая, покачал головой, поставил чашку и сказал:
