– Погоди, – перебила Эвелин. – Мысль такая: присоединяйся ко мне. Последнее купание в озере. Две мертвые сестры-близнеца снова становятся элементами, из которых когда-то произошли. Нам не надо будет больше беспокоиться друг о друге. Или страшиться старости и умирания. Вообще думать друг о друге. Не будет больше полночных ужасов. Знаешь, как это прекрасно? Ни беспокойства, ни гнева, ни скуки, ни ожидания, ни печали, ни…
– Очень соблазнительно, – сказала я.
И долю секунды это действительно меня соблазняло. Умереть вместе с Эвелин было бы финалом великого приключения, отчетливое “подите к черту” в адрес монотонности и скуки. Разбирайтесь с этим сами, Шон, Стефани и Деннис! Но ведь Ники тоже придется разбираться с этим.
– Спасибо, но – не могу. У меня есть Ники. – Я тут же пожалела о своих словах.
– А у меня нет, – сказала Эвелин. – Нет у меня классного маленького человечка, которому я была бы нужна. Племянника, к которому ты никогда меня не подпустишь.
– Я не могла… ты была такая… я не знала…
– Не заморачивайся, Эм. Время уже ушло. А без классного маленького человечка мне остается только большая гадкая смерть и желание умереть.
Она приложила свое запястье к моему. Два вытатуированных браслета из колючей проволоки образовали смятую восьмерку. Моя сестра всегда обожала театральные жесты.
– Больше никаких ссор, – произнесла она.
– Больше никаких ссор, – повторила я. – Слушай. Мне надо тебе кое-что сказать.
– Ты больше не любишь Шона. Какая неожиданность.
– Я не о нем. Или, может, о нем. Немного. Слушай. Я пропала без вести. Инсценировала свою смерть, чтобы получить страховку.
– Как в кино с Барбарой Стэнвик и Фрэдом Максмюрреем, – заметила Эвелин. – Мне нравится.
Никто больше не сказал бы так. Ни Шон, ни, разумеется, Стефани. Может быть – Ники, когда-нибудь. Но еще не скоро.
– Ты совсем рехнулась, – сказала Эвелин. – Но подожди, подожди секунду. Кажется, улавливаю. Поймала сигнал… Тебе будет на руку, если я умру. Ты сделаешь вид, что покойница – это ты. Беспроигрышная ситуация. Мы обе выиграем. Верно?
– Как тебе такое вообще в голову пришло?
Моя сестра была единственным человеком, который знал меня по-настоящему.
– Потому что я знаю, о чем ты думаешь. – Она рассмеялась. – Мне страшно нравится идея умереть для тебя.
– Неправда.
– Шучу, – сказала Эвелин. – Почему ты всегда считала, что чувство юмора есть только у тебя? А идея и правда богатая. Великолепная. Мы обе получим, что хотим. В первый раз в жизни, может быть.
– Тебе известно, что пятьдесят процентов близнецов умирают в первые несколько лет после смерти брата или сестры? – спросила я.
– Конечно, известно. Мы вместе читали это в интернете, у тебя в общежитии. И – мне жаль. Ты выживешь. Одной из нас вполне достаточно.
– Я всегда вытаскивала тебя, – сказала я. – Всегда пыталась помочь. Ты могла найти нужную группу, очнуться от наркотиков, прийти в себя…
– Да пошла ты… Это
– Господи, ты как мама. Обвиняешь меня в том, что случилось до нашего рождения.
– Не прикидывайся дурочкой.
Повисло молчание. Эвелин хотела сказать что-то еще. Она выгнула запястья, выставила ладони, словно упираясь во что-то, и слегка дернулась назад. Это был наш девчачий условный знак. Мы могли послать сигнал SOS через всю комнату. Спаси меня от матери, от отца, от этого гостя, от этого парня.
– Если бы у меня был какой-нибудь страшный рак или амиотрофический склероз, – проговорила Эвелин, – и я попросила бы тебя помочь мне умереть, я знаю –
– Ладно. Хватит. Я устала. Обещай, что не выкинешь какой-нибудь глупости вечером.
– Глупости? Я не утоплюсь, если ты об этом.
– Я люблю тебя. Но мне надо поспать.
Я толкнула Эвелин в кровать и сама легла рядом с ней. От нее немножко пахло конюшней и немножко так, как она пахла в детстве.
Я не спала. Или, может быть, спала немного, постоянно просыпаясь и кладя руку ей на грудную клетку, как клала руку на грудь новорожденному Ники, чтобы удостовериться, что он дышит.
Я скучала по своему ребенку. Если бы у Эвелин был ребенок, она не говорила бы таких вещей. Но и матери нередко кончают самоубийством.
Эвелин слегка похрапывала: полуумиротворенное, наполненное алкогольными парами похрапывание. Она дышала равномерно и поверхностно, время от времени икая во сне.
Многие годы все чувства, которые я испытывала к своей сестре, сводились к страху. Я словно готовилась, репетировала. Я все думала о нашем детстве и о ее словах – что я помогла бы ей, будь она смертельно больна. Я старалась не зацикливаться на том факте, что ее смерть – то, что нужно для исполнения нашего безумного плана.
Проснулась я уже утром. Мне понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, где я. Я вытянула руку, ища Эвелин. Похлопала по кровати. Эвелин не было.
Я побежала на кухню. Эвелин уже проснулась; она сидела в гостиной и грызла печенье.
