– Ну да, большинство из них действительно кажутся несчастными. Хотя в основном это чистой воды притворство. Дети ведь умеют притворяться гораздо лучше, чем взрослые, да? Но, по моей теории, с годами мы теряем способность быть счастливыми.
– Итак, если ты все и так разложил по полочкам, зачем преследовать взрослых вроде меня?
– Как я вам уже говорил, я надеялся, что ошибаюсь и для некоторых жизнь с годами становится лучше, что самые несчастные люди – вроде нас с вами – могут хоть чему-то радоваться во взрослом качестве. Это словно реклама, где геи рассказывают о том, как они страдали в школе, но затем выросли и обнаружили, что взрослая жизнь – сущий рай. Они говорят, что все становится лучше. И мне хочется верить, что даже самые отчаянные меланхолики рано или поздно обретут счастье.
Но в ответ она только махнула рукой:
– Реклама – это сплошное вранье. Жизнь вовсе не становится лучше. Взрослая жизнь – кромешный ад. И все, что я рассказала о себе, тоже сплошное вранье. Я нагородила бог знает что, так как хотела проверить, не приставили ли тебя шпионить за мной. Но в результате сама себя обдурила, потому что ты действительно полоумный несчастный недоделанный школьник, преследующий случайных людей. Ненормальный. Извращенец. Я оставлю у себя твое школьное удостоверение и, если увижу тебя снова, привлеку к суду, чтобы ты впредь держался подальше от незнакомых людей. – Она встала со стула, бросила на меня яростный взгляд, который я увидел, даже несмотря на ее огромные очки, и громко заявила, обращаясь к присутствующим: – Этот мелкий поганец выслеживает женщин в темных переулках и задает им интимные вопросы. Он настоящий извращенец. Делайте с ним что хотите! – А затем я услышал стук ее высоких каблучков по направлению к выходу.
ЦОК! ЦОК! ЦОК!
И все как один вылупились на меня, поэтому я пожал плечами и сказал, пожалуй, слишком громко:
– Ох уж эти женщины!
Типа, пошутил, чтобы снять напряжение, но это не сработало. Все как один[24] в этом гнусном кафе нахмурились.
Я понял, что женщина реально слетела с катушек. К несчастью, я выбрал роковую красотку, хотя мог бы найти более удачные объекты для исследований: склонных к меланхолии, но относительно счастливых взрослых, – такой уж я невезучий, но вся проблема заключалась в том, что она, типа, напомнила мне о Линде, которая тоже считает меня извращенцем.
То, что во всеуслышание заявила женщина в очках а-ля семидесятые, было низко и подло, хотя, возможно, и справедливо. Я расплакался прямо в кафе и в результате стал действительно ПОХОЖ на извращенца.
Разнюнился, как ребенок.
Я изо всех сил старался сдерживать слезы, но мои губы дрожали, а глаза были на мокром месте, я едва-едва успевал вытирать их рукавом.
– Я НЕ ЧЕРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ! – заорал я глазеющим на меня людям, сам не знаю зачем.
Слова будто сами вылетали из моего рта:
Я!
НЕ!
ЧЕРТОВ!
ИЗВРАЩЕНЕЦ!
И все как один вздрогнули.
Кое-кто из посетителей, даже не успев доесть до конца, поспешно положил деньги под столовые приборы и покинул кафе.
И тут из кухни вышел мускулистый повар, весь в татуировках, и сказал:
– Эй, малец! Заплати по счету и вали отсюда. Договорились?
Что ж, как я и говорил, я всем создавал только проблемы – и в кафе без меня будет спокойнее, – поэтому я достал кошелек и отдал ему все свои деньги, хотя мы и выпили-то по чашке кофе, а затем уже нормальным голосом сказал:
– Я не извращенец.
Посетители усиленно отводили глаза, даже повар, который теперь смотрел на деньги, возможно, чтобы убедиться, что они не фальшивые, и вот именно тогда я понял, что в большинстве случаев правда не имеет значения, и когда люди трагически заблуждаются на твой счет, то ничего изменить невозможно, а потому абсолютно неважно, что ты такого сделал.
Итак, я не стал дожидаться сдачи.
А просто ушел, на фиг, оттуда.
Я отправился в парк посмотреть на голубей и неожиданно почувствовал себя таким одиноким, что даже начал мечтать о том, чтобы какой-нибудь прохожий, жаждущий завладеть моим пустым кошельком, всадил мне нож под ребра.
Я представлял, как кровь моя капля за каплей станет вытекать на снег, который окрасится изумительным алым цветом, а жители Филадельфии будут проходить мимо, спеша по своим делам, а потому вряд ли остановятся полюбоваться красным от крови снегом и тем более не заметят, что прямо у них на глазах умирает ученик средней школы.
Эта мысль подействовала на меня настолько успокаивающе, что я даже улыбнулся.
А потом я стал думать, чего хочу больше: чтобы мама той роковой женщины умерла в страшных мучениях или, наоборот, выздоровела и даже помолодела; чтобы обе они потихоньку вернулись в детство, даже если та женщина в безумных очках а-ля семидесятые просто-напросто парила мне мозги, выдумав историю с умирающей матерью. Но ведь была же у нее мать, которая или уже умерла, или находится сейчас в весьма преклонном возрасте, – и вообще, гораздо приятнее думать о том, как они вместе молодеют, а не о том, как вместе стареют, и неважно, заслуживают они того или нет.
