Это был очень странный день, и мне казалось, что я попал в черно-белый фильм с Богартом, где женщины сплошь немного чокнутые, а мужчины расплачиваются своими эмоциями за близкие отношения с «прекрасной половиной человечества», как любит говорить Уолт.
Как сейчас помню, после той истории с женщиной в очках а-ля семидесятые я прогулял четыре дня занятий, чтобы посмотреть с Уолтом, как старина Богги наводит порядок в черно-белой стране по имени Голливуд.
Мне домой успели сто миллионов раз позвонить из школы, прежде чем Линда удосужилась проверить в своем Нью-Йорке домашний автоответчик[25], но надо отдать ей должное, она в тот же вечер попросила шофера отвезти ее домой, а затем осталась со мной на день или два, потому что я реально слетел с катушек: не разговаривал, был страшно подавлен, сидел, уставившись в стенку, и продолжал тереть ладонями глаза до тех пор, пока они уже не начали вылезать из орбит.
Любая нормальная мамаша отвела бы меня к доктору или, на худой конец, к психологу, но только не Линда. Я слышал, как во время разговора по телефону со своим французским хахалем она сказала: «Я не позволю какому-то там психологу обвинять меня в проблемах Лео». Именно тогда я наконец понял: теперь я сам по себе и на Линду рассчитывать не приходится – она меня точно не спасет.
И все же каким-то чудом я все-таки сумел собраться в кучку.
Начал разговаривать, вернулся в школу, а Линда облегченно вздохнула и снова оставила меня одного.
Мода звала.
Дела призывали Линду в Нью-Йорк – нужно было срочно разработать дизайн камисоли[26] со вшитыми чашечками, – и я, естественно, вошел в ее положение.
И жизнь потекла своим чередом.
На продвинутый английский я прихожу где-то к середине урока, и миссис Джиавотелла минут семь сверлит меня глазами, а потом говорит:
– Как мило с вашей стороны, что вы решили присоединиться к нам, мистер Пикок. Задержитесь после урока.
Моя учительница английского похожа на пушечное ядро. Маленькая, толстенькая, с такими короткими ручками, что я иногда сомневаюсь, может ли она дотянуться до собственной макушки. Она не носит ни платьев, ни юбок, а вечно щеголяет в каких-то растянутых штанах, которые того и гляди лопнут, и прикрывающей живот необъятной блузе чуть ли не до колен. Ее верхнюю губу украшают бусинки пота.
Я киваю и сажусь на место.
Похожий на троглодита футболист, который, по идее, даже не числится в классе продвинутого английского, но по какой-то случайности сидит прямо за мной, сдергивает у меня с головы богартовскую шляпу – и, прежде чем я успеваю прикрыть череп, моя отвязная стрижка оказывается выставленной на всеобщее обозрение.
–
Миссис Джиавотелла смотрит на меня такими глазами, будто она вдруг стала реально за меня беспокоиться, а я отвечаю ей напряженным взглядом, типа:
– Мистер Адамс, – обращается миссис Джиавотелла к сидящему за мной парню. – Если бы вы были Дорианом Греем, если бы у вас был портрет, который изменялся бы в зависимости от вашего поведения, интересно, как бы выглядел этот портрет прямо сейчас?
– Я не стаскивал шляпу с головы Леонарда, если вы именно на это намекаете. Он это сам. Я видел. А я ничего плохого не сделал.
Миссис Джиавотелла пристально смотрит на него, наверное, с секунду, не меньше, и я вижу, что она ему верит. Затем она переводит взгляд на меня, будто пытается понять, действительно ли я сам снял шляпу, и тогда я говорю:
– Раз уж я специально пришел в шляпе, зачем мне было ее снимать? Чего ради?
– А зачем тебе было опаздывать и тем самым прерывать мой урок? – отвечает она вопросом на вопрос и бросает на меня недовольный взгляд, явно призванный приструнить меня, что в любой другой день, безусловно, возымело бы свое воздействие. Но сегодня у меня в рюкзаке «вальтер» и приструнить меня невозможно. – Итак, вернемся к мистеру Дориану Грею, – говорит миссис Джиавотелла.
