Трое на такое пространство - это уже конец света, десять - кошмар, который выдержать невозможно. Летняя сушь на улице плюс сорок не оставляла кислорода для камер внутри БУРа. Наверное, здесь было 70 или 80. Кто имел связи с охраной, мог протянуть и 5, и 10 суток. Тонкий нарезок хлеба, сквозь который видно пламя никогда не гаснущей лампы под потолком, кружка воды на сутки.
Зэки, никогда не читавшие мемуаров знаменитых каторжан, мгновенно съедали прозрачный кусок тюремного хлеба и жили ожиданием следующего утра с вожделенным погромыхиванием кормушек. Журналист читал мемуары знаменитых каторжан, борцов против антинародного царского самодержавия, выживших в условиях полного отсутствия сливочного масла и черной икры. Как только голод становился особенно требовательным, он отламывал крохотные кусочки от утренней пайки; Пластинку хлеба удавалось растянуть на 10-15 часов. Потом приходило тяжелое, стонущее забытье.
Иногда в камеру попадали сигареты и спички. Это было нарушение, за него могли продлить срок в БУРе. Сигареты удавалось пронести новичкам, или кто-то из надзирателей подкармливал лагерного авторитета. Опытный зэк показал Максимову, как из одной спички делать четыре и как воспламенить четвертушку о подошву ботинка либо о ткань спецовки. И через годы он почти не утратит это искусство и будет поражать наивных людей, которые еще там не были, способностью зажигать спичку не имея коробка.
Максимов и сам сделал открытие, благодаря которому курение сигарет без фильтра стало безотходным. Перевернутый окурок с втягиванием дыма, курение не до фирмы, а до ногтей, до самых последних крупинок. В ходу был десятикопеечный "Памир", набитый кусками табачной соломы.
Следственную тюрьму поставили еще при царизме. Большевики сносили храмы и мечети, тюрьмы не трогали. Тюрьма стояла в центре большого столичного города. Подследственные шутили: жили напротив тюрьмы, теперь живут напротив собственного дома. Длинные коридоры, где может проехать автомобиль, узкие ходы к прогулочным дворам, забранным поверху металлической сеткой, метровые наружные стены, полуметровые перегородки. Камеры большие, с высокими потолками.
К тюрьме царской постройки примыкал новодел. Узкие коридоры, потолки - рукой дотянуться, камеры-норы без воздуха.
Журналист побывал в четырех камерах. В первую, царскую, его привезли из КПЗ. Расчет был обыкновенный - в камере много народу, голодуй сколько хочешь, отказывайся от пищи, другие съедят и спасибо не скажут. Журналист бунтовал, не давал покоя надзирателям. Удивленный начальник тюрьмы, полковник весом в 150 килограммов, решил увидеть необычного заключенного. Полковнику до пенсии оставался год или меньше, он стал склонен к сентиментальности. В нем начала пробуждаться та знакомая многим надзирателям опасливость оказаться за пределами тюрьмы. Они охраняли зэков, но их тюрьма была не внутри тюрьмы, а снаружи.
Много лет спустя на улице большого города журналист случайно встретил начальника оперчасти их лагеря, сильно спившегося, уже не в майорской форме, а в потертом тканевом пальтишке. Майор не сразу узнал, вернее, узнал, но не как именно журналиста, а как кого-то из зэков того лагеря, и стал дружелюбно рассказывать, как презирал он свое ремесло и как жалел заключенных. Журналист помнил, что майор действительно не отличался ретивостью, не подставлял зэков, не создавал агентурной сети, а тихо и мирно попивал в административной зоне, иногда появляясь на проверке с сизо-белесыми ничего не видящими глазами.
Тюремный же полковник нес службу рьяно и безжалостно. Он не боялся угроз, просто ими пренебрегал и забывал тут же. Днем и ночью во внутренней тюремной больничке дежурили медсестры со шприцами наготове. Горячий укол на неделю вышибал из любого зэка неповиновение, а некоторые надолго оставались недоумками. Но как только замаячила пенсия, полковник стал мягчеть, хотя, казалось, скорее решетки этой тюрьмы станут восковыми. Ему вспоминались легенды о зэках, и через десятилетия находивших тихих-мирных старичков надзирателей на их приусадебных участках.
Журналист сцепился с полковником в широком просвете коридора царской тюрьмы, уже его схватили надзиратели, уже из дальнего конца коридора бежала медицинская баба с готовым шприцем, но полковник, поколебавшись, отправил его в карцер. Тихая нора с гладким бетонным полом, карцер-одиночка. Он еще не знал, что этот карцер окажется лучшим в его жизни.