Сандаймэ кивнул. Провел в кабинет, в котором ничего японского не было. Письменный стол с телефоном, кожаные кресла, шкаф с канцелярскими папками, на стене большая карта, на которой Иокогама с окрестностями, Кавасаки и юго-западная часть Токио закрашены розовым цветом. Должно быть, территория, подконтрольная клану.
Сели. Экстренность ситуации проявилась в том, что Тадаки сразу, безо всяких церемоний, перешел к делу.
— Свидетельница рассказала, что моих людей застрелили те, кто напал на русского сёгуна. А потом на мосту появился человек в клетчатом пиджаке и круглой шляпе. Могу я узнать, сенсей, что вы там делали?
Вопрос был задан тихим голосом человека, который привык, что ни одно произнесенное им слово не будет упущено. И, несмотря на обращение «сенсей», прозвучал не очень-то вежливо. Поэтому Маса ответил в том же тоне.
— Вы не спрашиваете, что там произошло. Потому что и так это знаете. Майор Баба попросил вас охранять белого генерала. Но ваши люди с этим заданием не справились. Клан «Хиномару» потерял лицо.
Сандаймэ чуть сдвинул брови, крыть ему было нечем.
— Я благодарен, что вы пришли генералу на помощь. Но всё же: что вы там делали?
— Мне не нужно задавать один и тот же вопрос дважды, — чуть прибавил резкости Маса. — Теперь, когда вы меня поблагодарили, я отвечу.
В этом учтивом, но рискованном словесном поединке он взял верх. Показал, кто тут старше.
— Как вам, вероятно, известно, господин майор иногда обращается ко мне за помощью. Так случилось и в этот раз.
Коротко, без лишних подробностей, он объяснил суть полученного задания. Отвернул лацкан, чтобы у Тадаки не осталось сомнений.
— Теперь, когда мне удалось попасть в ближнее окружение русского генерала, ваша защита больше не нужна. Я предупрежу Бабу-сан, что буду охранять атамана Семёнова сам.
Для дела было совершенно ни к чему, чтобы рядом крутились бандиты из «Хиномару».
— Если вы так говорите, сенсей, — почтительно наклонил голову Сандаймэ. — Теперь, когда я все знаю, позвольте поблагодарить вас еще раз, уже не формально, а искренне. Для моей чести действительно было бы ужасным ударом, если бы я подвел господина майора. Несмотря на разность профессий, мы каждый по-своему оберегаем Кокутай. А вы, сенсей, идеально соединяете в себе оба моральных кодекса — и государственной службы, и якудзы. Позвольте выразить вам глубочайшее почтение и полно, доверие. Мы с вами делаем одно дело.
— Я знаю, каков был кодекс Никёдо полвека назад, во времена моей юности. Но в двадцатом веке он, должно быть, сильно изменился? — спросил Маса, чтобы перевести разговор на менее щекотливую тему.
— Нисколько. Мораль всегда одна и та же, потому что и в век электричества Добро остается Добром, а Зло — Злом. Наш Путь Сострадания и Рыцарственности — всё тот же гармоничный закон жизни. Настоящая якудза по-прежнему защищает Добро и карает Зло. Как и полиция — только с более широкими возможностями. Потому что воевать со Злом добрыми средствами — это как беззубому грызться с тигром. У нас очень острые зубы, и мы воюем со Злом его же злым оружием.
Ну, кое-что все-таки изменилось, подумал Маса. В старые времена оябуны не философствовали, не умели произносить такие складные речи о морали. То были люди грубые и косноязычные, а тут чувствовалась целая идеологическая база. Захотелось понять ее лучше.
— Но что такое Добро и Зло — вопрос спорный. Меняются времена, меняются представления.
— Только не у нас. Благо Японии неизменно: Кокутай. А Зло — всё, что угрожает Кокутаю. Этот простой и ясный закон еще в детстве объяснил мне Учитель.
— Послушайте, — поморщился Маса, которого начинала раздражать высоконравственная проповедь из уст преступного босса. — «Хиномару-гуми» ведь не клуб патриотов, существующий на членские взносы. Вы зарабатываете деньги, очень много денег, всякими недозволенными законом способами. Выражаясь по-старинному вы все равно разбойники.
Оябун нисколько не обиделся (да по-японски слово «сандзоку» и не звучало так уж оскорбительно — точнее всего его можно было бы перевести как «лихие люди»).
