Он настаивал, кланялся. Еле Маса от него отвязался, сославшись на смертельную усталость. Помимо усталости тут была еще одна причина. Из братьев Масу, слава богу, разжаловали, не хватало теперь еще терзаться из-за того, что обманываешь и используешь своего друга.
Наконец распрощались. Был третий час ночи.
В постель, в постель! Отоспаться. Утром на свежую голову собраться с мыслями. Потому что
«Ирассяй-ирассяй», — гостеприимно скрипнула петлями дверь. Добро пожаловать домой, усталая улитка. Ты наконец доползла до вершины Фудзи, сейчас отдохнешь.
Разрешив себе не умываться перед сном, даже не включая света, Маса сразу направился к спальне, чтобы рухнуть на постель и отключиться.
Но темнота спросила по-русски:
— Что это за легавый, с которым ты сейчас балакал?
Маса застонал. Повернулся к письменному столу. За ним, развалившись, кто-то сидел. То есть понятно кто.
— Откуда ты узнал мой адрес?
— У меня свои возможности, — ответил Кибальчич.
— Все-таки ты японец, да? — кисло сказал Маса. — Не поблагодаришь — жить не сможешь. Не за что. Катись к черту. Я спать хочу.
— Большевики не благодарят. Я пришел не за этим. Ты нам нужен.
— Кому это «нам»?
— Японскому пролетариату. Мировой революции.
Момотаро щелкнул настольной лампой. Физиономия у него была хоть и опухшая от побоев, но очень довольная. Глаза сияли. И никаких признаков усталости. Тоже ведь у человека был непростой день: дрался, орал, получил по башке рукояткой меча, потом его волокли-колотили, потом он бегал, карабкался на высокую стену, прыгал, убегал — а свежехонек, словно только что пойманная креветка.
Железный боец революции вскочил, стукнул кулаком по сукну. Из подпрыгнувшей чернильницы полетели синие брызги.
— Ты поможешь нам взять кровавого палача Семёнова, который вешал и расстреливал красных партизан Дальнего Востока!
— Все вешали и расстреливали. Красные не меньше, чем белые, — проворчал Маса.
Но Момотаро не услышал. Он пламенел.
— Партия приняла решение. Грозная рука революции покарает врагов трудового народа, в какую бы даль они ни забрались, в какую бы щель ни забились! Они мешают Стране Советов строить мирную жизнь, подсылают убийц, переправляют через границу диверсантов, расправляются с нашими дипломатами и дипкурьерами! На западе наши товарищи ведут охоту на Врангеля, Деникина, Юденича, Кутепова, а на нашей стороне света главная гадина — атаман Семёнов. Пока он на свободе, советскому Дальнему Востоку не видать покоя! Это война, ронин! А на войне между двух армий не отсидишься. Выбирать все равно придется. Или ты за них,или за нас. За кого ты — за трудящихся или за кровососов? За рабочих и крестьян или за помещиков и капиталистов? За голодных или за жирных?
«А чего это вы избавились от помещиков с капиталистами и все равно голодные?» — спросил бы Маса, если б с пламенными революционерами имело смысл спорить.
К тому же в усталую, но все равно очень умную голову пришла хорошая идея. А ведь это зверь на ловца! Можно не дожидаться мудрого утра.
— Помитинговал? Теперь молчи и слушай. Что для пролетариата и мировой революции лучше? Поймать и шлепнуть Семёнова, место которого сразу займет какой-нибудь другой атаман? Или чтобы заклятый враг капитулировал и перешел на сторону советской власти?
Кибальчич заморгал.
— А?
— Бэ.
И Маса рассказал ему, что Семёнов больше не хочет воевать с красными, а хочет мириться. Просит устроить ему встречу с советским послом. Чем скорее, тем лучше.
Оказывается, Момотаро умел не только ораторствовать, но и слушать. Он лишь все время повторял русское выражение, означавшее крайнюю степень изумления, а в конце задал вопрос:
— Не засада это? Он не грохнет товарища Коппа?
Должно быть, так звали советского посла,
— Тогда вам и делать ничего не придется. За убийство иностранного дипломата полиция сотрет в порошок и атамана, и всю белую эмиграцию. Это Япония, не Европа.
Момотаро с минуту размышлял, сосредоточенно глядя на лампу.
Потом коротко бросил:
— Доложу кому надо.
И прямиком к двери — безо всяких «спасибо» или «до свидания». Был и сплыл, туда ему и дорога.
Спать, спать, спать.
Крошечная спаленка, в которой помещались только платяной шкаф и кровать, приняла своего обитателя в уютный кокон. Масе очень надоел внешний мир и все обитающие в нем люди. Как хорошо, что никого из них по крайней мере до завтра больше не увидишь!
Так он подумал — и ошибся. Причем дважды.
Во-первых, увидел. Во-вторых, обрадовался.
Когда Маса хотел повесить в гардероб пиджак, дверца вдруг сама открылась ему навстречу.
— Ты наконец один? — спросил шкаф сердитым шепотом.
Это была Мари Саяма. Ее глаза светились огнем, как у кошки в темной комнате.
Наверное, я рухнул на постель, провалился в забытье, и это мне снится, подумал Маса. Но пускай — сновидение прекрасно. Он вытянул чудесное видение из гардероба, прижал к себе. Длинное тело было упругим, как баклажан.
Но повело себя чудесное видение совсем не чудесно. Оно уперлось острыми кулачками в грудь, оттолкнуло Масу и яростно прошипело:
— Убери лапы!
Вблизи стало видно, что глаза светятся яростью.
