Наступало в этом городе время, когда поймать такси просто невозможно. С часа пятнадцати до четырех дня можно стоять где-нибудь на углу, отчаянно махать рукой каждой пролетающей мимо желтой машине —
и все без толку. В эти сорок пять минут каждый таксист спешит в гараж, сдать путевой лист и договориться о расписании на следующий день. То же самое с копами. Так называемая вечерняя смена начиналась в четыре дня и заканчивалась в полночь. Для персонажей с криминальными наклонностями то был самый подходящий момент обтяпывать свои черные делишки, поскольку в полицейских участках в это время царила неразбериха.
Неразбериха царила и в гараже таксомоторной фирмы «Ригал», когда в семь тридцать утра туда подъехали Мейер с Кареллой. Одни машины заезжали в огромные ворота, другие выезжали из них. Помощники управляющего договаривались о распределении смен на завтра, диспетчеры выдавали наряды и рассылали только что заправленные такси по адресам. То было самое хлопотливое время суток, несравнимое даже с «театральным», когда люди на улицах ловили такси, чтоб поспеть к началу спектакля. И никому не было дела до двух полицейских, занятых расследованием убийства.
Карелла и Мейер терпеливо ждали.
Их смена должна была закончиться — так, сколько сейчас? — через десять минут. И оба они чертовски устали, чувствовали себя вконец вымотанными, но все равно терпеливо ждали, потому что произошло убийство и Карелла стал первым, кто принял это сообщение по телефону. Было уже двенадцать минут девятого, когда менеджер, мужчина по имени Деннис Райан, смог наконец поговорить с ними. В каждом движении высокого рыжеволосого человека лет под сорок сквозило нетерпение. Даже сейчас, когда почти все такси отправились на выезд, он нетерпеливо кивал, пока детективы рассказывали ему о том, что случилось с Халидом Асламом.
— Так где теперь моя машина? — осведомился Райан.
— В полицейском гараже на Кортни, — ответил Мейер.
— Когда я смогу получить ее назад? Ведь такси — это все равно что бабки на колесах.
— Да, но в ней убит человек, — заметил Карелла.
— Когда я увидел, что Хал не появился утром...
Надо же, «Хал», подумал Карелла. Янки-Дудль Денди.
— Решил, что он остановился ради этой своей дурацкой молитвы.
Детективы разом взглянули на него.
— Им положено молиться по пять раз на дню, можете себе представить? Целых пять раз! На восходе солнца, утром, днём, на закате и перед тем, как улягутся спать. Пять раз, чёрт побери! Ну и ещё пару раз по собственному выбору, если считают себя истинно верующими. Нет, большинство осознают, что пришли сюда работать, понимают, что нельзя по пять раз на дню плюхаться на коврик на тротуаре. Кое-кто заглядывает в мечеть по окончании смены — это для дневной молитвы. Другие молятся лишь один раз, перед приездом на работу, ну и еще вечером, если вернулись домой вовремя. А потом перед сном, это уж обязательно. Могу вам рассказать об этих людях и их повадках буквально все, ведь у нас их тут пруд пруди, вы уж поверьте.
— А каким работником был Аслам? — спросил Карелла.
— Ну, на жизнь ему хватало.
— В смысле?
— В смысле, что должен был платить за аренду машины по восемьдесят два бакса в день. В среднем водитель зарабатывает еще стольник сверху, это с учетом платы за проезд и чаевых. Бензин идет за его счет, набегает где-то пятнадцать-шестнадцать баксов за смену. Так что домой он привозит баксов семьдесят пять- восемьдесят чистыми. И это после восьмичасовой смены. Не так уж и плохо, верно?
— В год выходит тысяч двадцать, — быстро подсчитал в уме Мейер.
— Двадцать-двадцать пять. Так что очень даже ничего, — усмехнулся Райан.
— А с другими водителями он ладил? — спросил Карелла.
— Еще бы ему не ладить. Ведь тут почти все арабы. Аж в глазах черно.
— А с водителями, которые не арабы? С ними он ладил?
— При чем тут не арабы? Зачем спрашиваете? Думаете, его пришил один из наших водителей?
— Он ссорился когда-нибудь с другими водителями?
— Нет, не думаю.
— Может, вы слышали, как он ругался с кем-то?
— Да откуда мне знать, черт побери, ругаются они или нет? Болбочут что-то на своем бангла, урду, синди, фарси, разве разберешь. На мой слух, так все одинаково. И всегда кажется, будто они спорят. Даже когда скалятся во весь рот.
— А водители-евреи у вас есть? — спросил Мейер.
— Когда это было! — воскликнул Райан. — Сроду не видел у нас в «Ригал» ни одного еврея.
— Ну, может, люди, симпатизирующие еврейству?
— В смысле? — спросил Райан.
— К примеру, может, кто-то выражал сочувствие Израилю и все такое?
— Здесь, у нас? Шутите!
— А вы слышали, чтобы Аслам говорил что-то против Израиля? Или еврейского народа?
— Нет. Почему спрашиваете? Его что, еврей убил?
— Когда он последний раз заступил на работу?
— Ну, в ночную смену у нас обычно выезжают немного загодя, где-то в одиннадцать тридцать- одиннадцать сорок пять. И возвращаются в районе семи утра. Так что и он, должно быть, выехал как обычно. А что? В какое время его убили?
— Примерно в два-два тридцать ночи.
— Где?
— На углу Эйнсли и Двенадцатой.
— Довольно далеко отсюда, — пробормотал Райан. — Думаете, какой-нибудь ниггер?